С тех пор как я познакомилась с Никитой Сергеевичем, спокойный сон стал чем-то недостижимым. Пять утра. Пять гребаных утра, а я сижу в постели, сжимаю мобильный и поглядываю в окно. Небо медленно светлеет, ветер качает голые ветви деревьев. «Увидимся утром». Что это было? Очередная издевка, угроза, обещание? Если Никита действительно приедет, что нас ждет? Дружеская беседа или новый скандал с выяснением отношений? Отношений… Я вконец умом тронулась. Клим, я и отношения – хуже комбинации не придумаешь. Схлестнуться с Никитой снова, какую бы идиотскую причину он ни придумал на этот раз, все равно что дуть на костер высотой в пару метров: обожжешься, покроешься волдырями и все равно не потушишь.

Поднимаюсь, оставив телефон у подушки, натягиваю теплые черные легинсы и зипку[8] поверх пижамной футболки. Надеваю куртку, ботинки и, схватив шапку, выхожу из комнаты. Лучше я останусь малолетней трусихой, чем инфантильной дурочкой, очарованной тьмой. Крадусь мимо будки коменданта, которая оказывается пуста, и выбираюсь наружу через центральный вход, ведь ранние прогулки не попадают под запрет. Вдыхаю прохладный влажный утренний воздух и осматриваюсь. Если Никита все-таки приедет, он может хоть спалить здесь все дотла, перевернуть каждую комнату, трахнуть каждую девчонку, мне плевать!

Ухожу подальше от общежития и минут через пятнадцать оказываюсь в небольшом мрачном парке. Вокруг покосившиеся скамейки, грязная и потрескавшаяся тротуарная плитка и тишина, от которой неприятно тянет за ребрами. Запихиваю руки поглубже в карманы, прячу нос в вороте куртки и бесцельно меряю шагами дорожки, стараясь ни о чем не думать, но это труднее, чем хотелось бы. Смогу ли я когда-нибудь забыть то, что со мной случилось? Простить себя, оправдать, обелить и жить дальше? Получится ли по-настоящему открыться кому-то? Есть ли такой человек, рядом с которым будет спокойно, кто не осудит и поймет?

Нет. Нет! На все вопросы – нет.

Все осуждают, намеренно или неосознанно, неважно. Мы примеряем на себя чужие шкуры и думаем, что справились бы лучше. Высмеиваем чужую внешность, поступки, идеи, мечты. Если кто-то не похож на нас, он по определению урод, а на деле мы все уроды. Каждый день рядом шагают комплексы, предрассудки, страхи, именно они диктуют манеру поведения и влияют на принятие решений. Я хотела внимания, одобрения, восхищения из нужды и глупого желания быть особенной. Цена была неважна, все платили, и я не скупилась, пока в один день не поняла, что у меня больше ничего не осталось, кроме позорного клейма. Этот отпечаток невидим для чужих глаз, но я чувствую его жжением на коже: каждый день, каждый час, каждую минуту. Слезы застилают взгляд, жалость и ненависть сходятся в смертельной схватке, в очередной раз убивая не друг друга, а меня. Жаль, что лишь морально.

Не знаю, сколько точно длится прогулка, но когда прохожих и машин на улицах становится больше, понимаю – время близится к семи утра. Обхватываю онемевшими пальцами холодный распухший нос и принимаю решение возвращаться. Если Никита и приезжал, то уже должен был психануть и бросить гнилую затею поймать меня. Такие, как он, не бегают за девчонками, собственно, поэтому я и убегаю. Добравшись до общежития, на всякий случай внимательно осматриваюсь: дьявольской тачки не видно, и я со спокойной душой поднимаюсь в комнату. Поворачиваю ключ в замке, открываю дверь и замираю на пороге, как никогда сомневаясь в своей вменяемости. Делаю шаг назад, сверяюсь с номером комнаты – ошибки нет. Мышцы каменеют, дверная ручка тихо скрипит в моих дрожащих пальцах, а за спиной раздаются шорох и шаги. Не хочу попадаться кому-то, поэтому вхожу в комнату и беззвучно закрываю за собой дверь.

Несколько секунд так и стою неподвижно. Это уже за гранью, даже для него. Снимаю куртку, ботинки и сажусь на постель соседки, потому что на моей мирно спит черт. Ровное дыхание льется из чуть приоткрытых губ, темная челка скрывает бесстыжие глаза, руки закинуты за голову, край свитшота задран, открывая плоский живот, пятки свисают с края кровати, а рядом с бедром лежит мой раскрытый ноутбук. Никита Сергеевич отлично здесь устроился, ничего не скажешь! Стискиваю челюсти до боли. Что он себе позволяет? Как вошел в комнату? Что еще мне сделать, чтобы избавиться от него? Куда бежать, если он каждый раз играючи умудряется загонять меня в угол?!

Сдергиваю шапку, злобно мотнув головой, и тянусь к подушке Вики. Никита всего лишь парень с манией величия. Тот, кто не терпит отказов, выдумывает свои правила, следует пацанским принципам. Но он человек, а значит… На носочках подбираюсь к вторженцу и прицеливаюсь. Достало! Он меня достал! Никуда я больше не побегу и не позволю снова манипулировать мной. Нависаю над Никитой, задерживая дыхание, и цепкие пальцы вдруг оборачиваются вокруг запястья. Рывок! Звучит грохот упавшего на пол ноутбука, скрип матраса, и вот я уже безоружна и прижата к постели. Передо мной мучительная тьма, которая хочет поглотить и уничтожить, а сонный голос прокатывается дрожью по телу:

– Это было грубо.

– Кто бы говорил, – цежу я и брыкаюсь, но сопротивление бесполезно – Никита крепко держит меня за руки, вдавливая их по обе стороны от моей головы. – Что ты… какого…

– Вот они, мои восторженные заикания. Я даже соскучился. А ты, малышка?

– Пошел вон отсюда! – уверенно выплевываю я, на секунду возгордившись своей смелостью, но… лишь на секунду.

– С чего бы? – ухмыляется Никита, рассматривая мое лицо. – Я же предупредил, что приеду в гости.

– А я сказала – не приезжать!

– Не помню такого.

Открываю рот, но слов нет. Мутный давящий взгляд пожирает кусочек за кусочком, близость скорее смущает, чем пугает. Продрогшее тело расслабляется, впитывая чужое тепло с благодарностью и смирением, и я ничего не могу с этим поделать.

– Ну и где ты была, Аня? Изменяешь мне с братьями?

– С какими еще братьями? Что ты несешь?

– Спрашиваю, где тебя черти носили? Сбежала, телефон с собой не взяла. Нарочно заставляешь меня волноваться? Что ж, у тебя получилось. – В его словах звучит осуждение, приправленное беспокойством. Ложь, наглая ложь, но почему же она дурманит так сильно?

– Ты с ума сошел? – выдыхаю я.

– А сама как думаешь? – отвечает он, и его больная непредсказуемость, мелькнувшая на холодном лице, как щелчок по носу.

– Думаю, ты псих, Никита. Как бы там ни было… это не… это не повод врываться в мою комнату.

– Еще какой.

Дистанция между нами такая крошечная, ее почти нет, уже знакомый аромат кружит голову: дождь, сигаретный дым, сладкие коктейли и он – парень из преисподней. Непокорный, резкий, как клинок, летящий точно в цель, только потому что сам так решил, а не подчинился броску. Кажется, будь такая необходимость, Никита бросил бы вызов всем высшим силам: природе, судьбе, самой жизни. Откуда в нем столько самоуверенности? Как это возможно?

– Слезь с меня, – прошу я, неловко поерзав.

– Зачем? – хмыкает он и опускается ниже: его бедра точно напротив моих. – Не дергайся, малышка, мы ходим по краю. Ты должна была ждать меня, и теперь у тебя только один шанс оправдаться. Можешь начинать.

Шею простреливает спазм, порывистый вдох наполняет меня неожиданной смелостью, что черпает силы не иначе как в зависти. Приподнимаю голову, потянувшись к надменному лицу, и с губ льется обиженное шипение:

– Да кто ты такой, чтобы я тебя слушала? Кем себя возомнил?

Темно-карие глаза Никиты становятся практически черными: зрачки расширяются, перекрывая цветную радужку. Вздрагиваю от толчка, колени покачиваются, а вспышка сладких ощущений расползается по животу, заставляя поджать пальцы ног.

– Кто такой? Сейчас узнаешь.

Горячее дыхание опаляет мою шею. Открываю рот в немом крике, ощутив настойчивое прикосновение губ, за которым следует болезненный укус. Зажмуриваюсь, проглатывая сдавленный всхлип, а Никита нежно проводит губами по коже, стирая неприятные ощущения.

– Это за то, что не слушаешь меня. – Его хриплый голос вводит в глубокий транс, мыслей больше не слышно, только бешеный стук сердца гремит в ушах. – Малышка накосячила – малышка должна быть наказана.

Мир исчезает, теряет форму и очертания, а я теряю себя в этой жестокой вынужденной близости. Мягкие волосы щекочут мой подбородок, беспринципные губы оставляют следы на шее. Повсюду черное пламя, и этот огонь божественно красив и притягателен. Он манит, влечет, просит коснуться, обещает поделиться силой, умалчивая о том, что потребует взамен. Хватка на моих запястьях становится крепче, Никита качает бедрами и кусает меня еще раз.

Так жарко, что не терпится раздеться.

Так опасно, что хочется заскулить.

Так сладко, что не впечатлит и дождь из зефирных цветов.

– Это за то, что убегаешь, – говорит Никита и проводит языком по месту второго укуса.

Черный огонь поглощает меня целиком и, что странно, совсем не жжет. В этом заточении как будто безопасно, так спокойно, легко. Бездумное доверие, мистические подчинение и принятие. Острые зубы смыкаются на мне в третий раз, прихватив кожу чуть выше ключицы. Прогибаюсь в спине, тихонько запищав, и тут же получаю успокаивающий влажный поцелуй.

– А это за то, что по-ублюдски записала меня в списке контактов, – бурчит Никита, уткнувшись носом мне в шею.

Выкручиваю запястья, сама не понимая, чего хочу больше: отпихнуть его или же обнять. Бедра звенят, ступни покалывает. Он же не… не может быть. Нет. Он не нравится мне. Клим псих, самый настоящий садист. Я же не мазохистка, не извращенка. Кто-нибудь, вызовите санитаров, размер смирительной рубашки не важен, подойдет любая.