– Смотрю, ты неплохо здесь освоилась. – Тихий глубокий голос, который я без труда узнаю, выдергивает из сна лишь наполовину.

– Ты вроде сказал, что я могу чувствовать себя как дома, – бормочу в ответ и не тороплюсь открывать глаза.

– Не говорил, но подразумевал. Видишь, ты и правда учишься понимать меня с полуслова, а сама все скулила, что мы не сможем подружиться.

– Мы и не сможем.

– Да ну? – иронично уточняет Никита. – Знаешь, Аня, на этом диване чего только не происходило, но спят на нем впервые.

– А где же тогда спишь ты?

– Дома.

– Да-а-а… – бездумно тяну я, – там адски жарко, вокруг бурлят котлы и пляшут братья твои черти.

– Ты меня с демона до черта понизила? – приглушенно усмехается он, и я улыбаюсь, все еще пребывая в сонном тумане.

– Думаю, ты можешь быть полукровкой.

– А я думаю, что пора тебя выпороть.

Никита сдергивает свитер с моего бедра и хлестко ударяет, но ткань слишком мягкая, да и силы вложено недостаточно, чтобы причинить боль. А ведь у Никиты сил немало, тот парень у бара на полметра отлетел из-за одного точного удара. Воспоминания о потасовке призывают дрожь, что развеивает дремоту. Разлепляю ресницы, неторопливо приподнимаюсь и смотрю на Никиту, что сидит передо мной на корточках. Свет в кабинете не горит, только желтое сияние льется из коридора через приоткрытую дверь. Пытаюсь поскорее сфокусировать взгляд и вижу на лице напротив только холодное отчуждение, а в глазах – уже знакомую тьму и немного мутную усталость.

– Побои ищешь? – спрашивает Никита и встает.

Мой подбородок тянется вверх, а на плечи и грудь опускается неведомая тяжесть. Никита безотрывно смотрит на меня и расстегивает пуговицы на рубашке пальцами одной руки, открывая крепкий торс, такой сухой и рельефный, что позавидовала бы и соленая вобла, пролежавшая в витрине пивного магазина добрые пару месяцев. Вена на моей шее болезненно пульсирует, ступни немеют, но тут рубашка отправляется в полет и приземляется точно мне на голову, закрывая обзор.

– За кого ты меня принимаешь, а, малышка? Я тебя не соблазняю, мне просто нужно переодеться, – раздается насмешливое урчание рядом с ухом. – И спасибо, что переживаешь обо мне, я тронут.

– Да кому ты нужен?! – фыркаю я, срывая рубашку, и швыряю ее в сторону.

– Тебе, очевидно, – посмеивается Никита, надевая через голову свитер. – Ты ведь здесь.

– Я здесь, потому что ты запер меня. Уже в который раз, между прочим.

– А ничего, что я честь твою защищал? Где благодарность для гордого самурая?

– Самураем себя считаешь? Ну конечно. Он не боялся жить и смерти не боялся, – кривляюсь я и натягиваю ботинки. – Это как раз про таких, как ты, что мнят себя неуязвимыми.

– Откуда это? Цитата какого-то известного воина?

– Это цитата одного известно пингвина! – Вскидываю голову и давлюсь воздухом, вставшим поперек горла.

Никита расслабленно смеется, одергивая край свитера. Его темные густые волосы взъерошены, и я чувствую жжение на кончиках пальцев из-за желания встать и поправить ему прическу.

– Пингвина, Аня? Ты сказала – пингвина?

– Да, сказала, – хмуро отзываюсь я и хватаюсь за шнурки на ботинках, с силой их стягивая, чтобы привести себя в чувство.

– Ну и что это за известный пингвин? – издевательски продолжает Никита.

– Коди Мэверик из «Лови волну».

– Это-о-о… мультик какой-то?

– А что здесь такого? Мультики учат детей важным и полезным вещам, но тебе этого не понять. Уверена, в детстве Никита Сергеевич смотрел криминальные шоу вместо сказок.

– Аня, – снисходительно произносит он, – какой же ты еще ребенок.

– Зато ты у нас такой взрослый, что бездумно кидаешься с кулаками на всех подряд, даже не оценив риски, – отвечаю я, перебрасывая через голову ремешок сумки, и встаю на ноги. – Просто верх благоразумия и жизненной мудрости!

Никита делает шаг вперед, ударяя по передней части моего тела мистической волной. Весь кабинет пропитан его запахом, но когда и сам хозяин здесь, аромат становится в разы ярче: сигареты, тонкие нотки неизвестного мне парфюма с примесью летнего дождя и что-то еще, чарующее и ядовитое.

– А говоришь, не переживала за меня, – самодовольно произносит он и опускает взгляд к моим губам, обжигая их за секунду.

Мимолетная мысль мелькает в сознании – что, если он сейчас меня поцелует? А следом за ней из чудаковатой прихоти рождается необдуманное и ничем не обоснованное желание – мне бы этого хотелось. Интересно, как он целуется? Так же жестко, как разговаривает и ведет себя с окружающими, или, может быть, в таких случаях ему не чужда и нежность? Каков он на вкус? Обнял бы меня или поднял на руки? Никита наклоняется еще чуточку ближе, заводит руку мне за спину и отступает, схватив с дивана куртку. Ну точно черт, иначе… Как я вообще могу думать о таком и желать подобного? С ним!

– Можно мне уже домой? – тихо спрашиваю я, стараясь незаметно вытереть вспотевшие ладони о юбку.

– Поехали.

– Сначала верни телефон, – строго напоминаю я. – Мы так до китайской Пасхи будем фигней страдать. Возвращай, ты обещал.

– А как же тогда я буду заставлять тебя общаться со мной?

– Никак, в этом и смысл! Ты возвращаешь телефон, и мы больше…

– Мне это не подходит, – обрывает он, упрямо мотая головой.

– Никита-а-а… – тяну изможденно. – Ну зачем… зачем все это?

– Я уже не раз отвечал на этот вопрос.

– Ответ звучит совсем неправдоподобно.

– А что будет звучать убедительно? Ну давай так, я тайный агент, а ты объект, у которого мне нужно выведать секретную информацию? Лучше?

– Не особо.

– Тебе не угодишь, – безразлично пожимает плечами Никита и разворачивается к двери, надевая куртку.

– Эй! – Я хватаю его за рукав. – А телефон!

Никита сердито вздыхает, подходит к столу, выдвигает один из ящиков, достает телефон и бросает мне. Ловлю его неловким хлопком и прижимаю к груди.

– Держи, зануда. Все равно в нем нет ничего интересного. Ни пошлых переписок, ни фоток в белье.

– Ты рылся в нем?! И ты даже не собирался брать его с собой! – возмущенно повышаю голос. – Ну ты… ты-ы-ы…

– Кто? – Никита подходит ко мне вплотную, заставляя сжаться под его грозным взглядом, только легкий прищур выдает скрытое веселье, но оно не сильно успокаивает.

– Залупыська вонючая! – обиженно выплевываю я, затравленно глядя на него снизу вверх.

– Детсадовские оскорбления? Браво, Аня. Теперь я буду знать, что тебе не девятнадцать, а где-то шесть с половиной.

– Зато у меня еще есть шанс вырасти нормальным человеком, а ты так и останешься злобным чертом!

С визгом взлетаю в воздух, упираясь животом в плечо Никиты.

– Плохая девчонка! – Он ощутимо хлопает по моей ягодице и выходит из кабинета, пихнув дверь ногой.

– А ну поставь меня!

Вместо ответа получаю еще один шлепок. Никита запирает дверь на ключ и беззаботно вышагивает по коридору со мной, болтающейся вниз головой.

– Поставь меня сейчас же, или…

– Или что? Что ты мне сделаешь, Аня? – с нажимом спрашивает он и третий раз бьет меня по заднице, совсем не больно, но невероятно обидно. Это не физическое наказание, а моральное унижение. Впрочем, Никита Сергеевич прекрасно владеет обоими навыками.

Оказываюсь на своих двоих в центре пустого зала и бросаю косой взгляд на темную барную стойку. Все, что случилось этой ночью, калейдоскопом проносится в мыслях, и я никак не могу решить, каких впечатлений больше: позитивных или негативных. Как мне относиться к парню, который является олицетворением эмоциональных качелей и разгоняет от восторга через удушающий страх к жуткой ненависти всего за долю секунды?

– Весело было сегодня, да? – чарующе вкрадчиво спрашивает Никита, и это действует. Он весь целиком на меня действует, сопротивление почти бесполезно.

– Немного, – отзываюсь едва слышно. Моя рука тут же утопает в его ладони, и по венам проносится электрический разряд, из-за чего с губ слетает отвратительный, наиглупейший вопрос, ответ на который отчего-то кажется ценным и важным: – А тебе?

– И мне, – отвечает Никита и ведет меня дальше за собой.

Мышцы размягчаются, зубы и правда ощущаются как мармеладки, а ноги послушно шагают вперед. Останавливаемся у гардероба, Никита приносит мой пиджак и галантно помогает надеть его. Ненавижу… ненавижу эти крайности.

– Поехали уже, малышка, ты сейчас отключишься, а я не хочу тащить тебя в общагу на своем горбу. Кости у тебя тяжеленные.

– Какой же козел… – бубню я, подавляя зевоту.

– Что ты там мяукнула?

– Ничего.

Никита тянет меня обратно в зал, и я невольно напрягаюсь.

– Ку-куда мы идем?

– А ты как думаешь? Домой ко мне. Отведу тебя к Люцику на поклон, он обожает молоденьких девственниц.

– Что?

– Да расслабься, Аня, мы просто выйдем через служебный, – объясняет Никита и, остановившись у электрического щитка, щелкает по рычагам.

Свет гаснет, погружая подвал во тьму, и я крепче стискиваю грубую ладонь.

– Боишься темноты, малышка?

– Не угадал. Так даже лучше, сил уже нет тебя видеть.

– Да? А я на тебя смотрел бы и смотрел, только не в этой ужасной юбке.

– Чем тебе юбка-то не нравится?

– Ее хочется снять!

Ничего больше не отвечаю, позволяя Никите и дальше вести нас сквозь мрак. Поскорее бы этот черт уже отпустил меня; правда, стоит подумать об освобождении, как Никита, словно прочитав мысли, переплетает наши пальцы. А я… я безропотно подчиняюсь.

Урчит мотор, мимо проносится сонный город. Печка в салоне автомобиля работает на всю, но я никак не могу согреться в этой ледяной жестянке. Никита перехватывает руль то одной, то другой рукой, стягивая куртку, и бросает ее мне на колени.

– Хватит уже трястись.

– Холодно вообще-то, – отвечаю я и прячу руки под курткой, что еще хранит адское тепло.

– А что ты хотела, Аня? Зима. Придумала же, пиджак напялить.

– Говорит тот, кто сам только в кожанке и гоняет.

– До недавнего времени я жил на юге, там другой верхней одежды и не требуется.

– Говоришь так, будто скучаешь.

– Есть немного.

– Зачем тогда переехал?

– А как бы иначе мы познакомились? – отвечает он и резко выкручивает руль, сворачивая на одну из центральных улиц.

– Смешно, – колко отзываюсь я, пытаясь сориентироваться на местности в дымке утреннего тумана. – Никита, общага в другой стороне.

– Да, я знаю.

– Вот как? Здорово. Тогда почему мы едем…

– Мы едем завтракать, – уверенно обрывает он.

Спокойствие растворяется в теплом воздухе. Сжимаю кулаки, спрятанные под кожаной курткой, и произношу как можно суровее:

– Отвези меня сначала, а потом делай что хочешь.

– Я и так могу делать что хочу, – играючи отбивается он.

– Нет, ну это невозможно. Ты что, не русский?! Вези меня в общагу!

– Не ори. – Никита легонько дергает меня за косу. – Позавтракаем, и отвезу.

– Ты же… ты всю ночь отработал. Откуда столько бодрости?

– Привык.

– А я вот нет. И я хочу спать! – заявляю настойчиво.

– Хотела бы спать, уже давно была бы дома.

– Серьезно? Это ведь ты меня не отпускал, а потом еще и в кабинете своем вонючем запер!

– Точно? Не помню такого, – ядовито посмеивается он.

– Да чтоб тебя! Ты издеваешься?! Ты просто… ты…

Никита вновь ловит мою косу, притормозив на светофоре, и тянет к себе, сам наклонившись навстречу.

– Попытка оскорбить меня номер два. Кто я, малышка? Давай, скажи. Только знай, что на этот раз парой шлепков ты не отделаешься, а после дружить мы уже вряд ли сможем. – Сексуальная хрипотца в его голосе вызывает дрожь, что спускается по шее, груди и ниже, между ребер к пупку. Что же он такое? Его бы на законодательном уровне запретить как опасное для общества существо.

Мотор ревет, лицо горит, а прозвучавшая угроза распускается бутоном отравленного желания прямо внутри моего живота, и чем больше я сопротивляюсь, тем крепче его корни, оплетающие каждый внутренний орган. Выбиваю косу из пальцев Никиты, натягиваю повыше его куртку и сползаю по сиденью.

– Плевать! Я буду спать. Как накатаешься, отвези меня домой.

– К себе?

– Прекрати это, – цежу сквозь зубы.

– Что именно? – невозмутимо уточняет он.

– Да все! Чешешь про дружбу, потом флиртуешь, а следом издеваешься. Как тебя вообще можно понять?

– Ты научишься.

– Но я не хочу. – Поворачиваю голову, глядя со всей серьезностью. – Ты и сам этого не хочешь. Во что ты играешь, Никита? Почему я?

Он постукивает пальцами по рулю и молчит. Долго. Удивительно долго. Неужели нечего сказать? Вот так неожиданность.

– Мне кажется, мы с тобой похожи, – наконец-то отвечает Никита, но это все еще ничего не объясняет.

– Похожи? И чем же?

Покачиваюсь от резкой остановки. Сероватое предрассветное сияние заглядывает в теплый салон автомобиля, где слышится теперь только мое сбивчивое дыхание.

– Приехали. – Никита забирает у меня куртку и надевает ее. – Что тебе взять? Кофе? Бургер?

– Ответь на вопрос, – произношу решительно.

Никита поворачивается ко мне лицом и выпускает в воздух свой опасный паралитик, протягивает руку и проводит указательным пальцем по шраму у меня на брови.

– Рана рваная, ее не зашивали, а значит, в больницу ты не ходила, хотя рассечение было довольно глубоким. Рубец не старый, это не детский шрам.

– Я-я… это… просто… – Каждое слово, что я пытаюсь выдавить, превращается в огромный кактус, застрявший в горле.

– Нет, Аня, ни хера это не просто.

Никита проводит ладонью вверх по своему лбу и убирает челку: кривой белый широкий шрам тянется вдоль линии роста волос. Ребра хрустят, в носу начинает нестерпимо щипать от призрачной боли, а левый глаз пульсирует от нервного тика. Не знаю, что сказать, ничего не могу придумать. Если спрошу о его шраме, придется рассказать о своем, а я никогда и ни за что этого не сделаю.

– Что тебе взять? – снова спрашивает Никита, схватившись за ручку двери.

– Ничего, – едва шевелю дрожащими губами.

– Уверена?

Киваю, ведь ела не так давно и совсем не чувствую голода. Никита выходит из машины, следом щелкают замки, что уже ни капли не удивляет. Отворачиваюсь к окну, глядя на пустую парковку круглосуточной забегаловки, и потираю пальцами левую бровь. Не знаю, кто оставил Никите метку и при каких обстоятельствах, но, что бы там ни было, это не делает нас похожими и уж точно не сделает друзьями. Дерьмо случается со всеми, и каждый переживает его по-своему. Мне нравится мой способ – отстраненность и замкнутость. Вечер был неплох, если уж откровенно, но я не хотела бы повторять, и мне совсем не нужен очередной псих в окружении, каким бы привлекательным и настойчивым он ни был. Внутренний голос хохочет где-то в глубине сознания – ему снова не нравятся мои жалкие попытки оправдаться и выстроить стену из соплей и палок. Обиженно фыркаю и складываю руки на груди, нетерпеливо поглядывая через лобовое стекло на вход ресторанчика быстрого питания. Миссия выполнена – телефон я вернула, совсем скоро Клим-Никита Сергеевич привезет меня к общаге, и на этот раз мы уж точно попрощаемся как следует. Я забуду о нем, а он – обо мне. И все. Точно все.

Никита возвращается через несколько минут и садится за руль, опускает мне на колени большой бумажный пакет, а в руки сует подставку с двумя горячими стаканчиками, от которых исходит аромат крепкого кофе.

– Ух ты, – хмыкает Никита, заводя двигатель, – даже не будешь вопить из-за того, что я снова тебя запер?

Весело ему? Три ха-ха два раза. Все, что он делает искренне, – издевается, остальное – чушь собачья.

– А в этом есть смысл? – устало вздыхаю я.

– Не-а, никакого, – отвечает он. – Покормишь меня?

– Облезешь.

Машина трогается с места и несется по полупустым улицам. Утреннее солнце пытается пробиться сквозь плотные тяжелые облака, но просвета не видать.

– Я тебя кормил, – напоминает Никита, сбавляя скорость, и я сразу догадываюсь, что это значит. Будем бодаться. Как же иначе?

– Это была сделка, – парирую я.

– Тогда заключим еще одну. Ты хочешь в постель, а я – есть. Значит, пока я тебя везу, ты должна меня кормить. Смотри-ка, все честно.

– У тебя странное понятие слова «честно», Никита. Я здесь не по своей воле, если ты забыл. Последние пару дней ты меня практически похищаешь. Тебе как, нормально?

– Отлично, – незамедлительно отвечает он. – Я живу по собственным понятиям.

– Да, уже догадалась.

– Картошка.

– Что?

– Сначала хочу картошку.

Машина не едет, скорее ползет. Тихонько цокаю, переставляя стаканы с кофе в подстаканники, и достаю из пакета картонный конверт с жаренной во фритюре картошкой. Беру ломтик двумя пальцами и опасливо протягиваю Никите. Доберманов с рук я еще не кормила, да и не хотелось бы, если честно, но… Какие у меня сейчас варианты? Никита открывает рот и больше ничего не делает.

– Может, мне еще и прожевать за тебя, – пыхчу я, опуская картошку ему на язык.

– Лет через шестьдесят этим и займешься.

– Ты столько не проживешь.

– Будешь хорошо обо мне заботиться, проживу, – уверенно заявляет он, и я молча мотаю головой, не желая больше спорить. Себе дороже. – Аня, чего тормозим? Мечтаешь о нашей совместной старости?

– Скорее о твоей смерти.

– Голодной, по всей видимости, – ворчит Никита. – Займись уже делом. Можешь тоже поесть, если хочешь, я не жадный.

– Угу… – мычу я и запихиваю ему в рот сразу несколько хрустящих ломтиков.

«Ты больной», – добавляю мысленно.

Расправившись с завтраком, наконец-то добираемся до магазина рядом с общежитием. Двери машины, разумеется, заперты, но мотор Никита не глушит, а значит, можно рассчитывать на быстрое прощание. Если с ним вообще можно на что-то рассчитывать.

– Выспишься до шести вечера? – спрашивает он и опускает голову на руль, глядя на меня.

Замечаю на его лице тень тяжести мыслей. Что он в себе таскает? Что прячет в этой тьме? Он сам-то в ней хоть что-нибудь видит?

– А-а-аня… Прием-прием.

– До шести? – глупо переспрашиваю я.

– Да. Я заеду за тобой в шесть.

– Зачем?

– Как это зачем? У нас с тобой незаконченное дело.

– Все мы закончили.

– Нет, – твердо произносит он, и смазанная полуулыбка появляется на его губах. – Дружеская поездка. Прошлую ведь ты саботировала, помнишь?

– Потому что мы не друзья! – повторяю уже в который раз.

– Разве? Ты съела большую часть моей картошки.

– Это не… это не показатель дружбы.

– А что для тебя показатель?

Накрываю ладонью глаза, не заботясь о макияже, и нервно трясу головой:

– Никита, я уже не могу. Правда! Почти семь утра, это все… это невыносимо. Пожалуйста, хватит вопросов, отпусти меня уже.

– Да без проблем. Тебе всего-то нужно сказать пароль.

– Какой еще пароль?

Слышится шорох, а затем заискивающий рокот совсем близко:

– Скажи… Никита, спасибо за ночь. Я буду ждать тебя сегодня в шесть вечера и очень… очень скучать.

Злобно вдыхаю, покосившись влево, и цежу:

– Девки твои пусть такое говорят.

– С членом во рту это не очень удобно.

Никита все сверлит меня взглядом, дыхание учащается. Премерзкая картинка появляется в мыслях, слюна горчит. Не могу больше, это край. Запрокидываю голову, вжимая затылок в верхнюю часть сиденья, и почти кричу:

– Ну за что?! За что мне это наказание?! Что я сделала?!

– Боги тебя не услышат, Аня, зато я прекрасно слышу. А еще могу дотянуться в любой момент.

– Ты не отстанешь?

– Нет. – Никита не повышает голос, и все равно он гремит в ушах, точно раскат в грозовом небе.

Живот стягивает. Один узел, второй, третий… Сегодня, когда ко мне подошел тот настойчивый парень у бара, тоже было страшно, но тот страх был основан на отвращении, таком липком и скользком, как комок червей в банке с блевотиной, а вот страх, что вселяет в меня Никита, иного рода: подавляющий и усмиряющий, как плотное темное полотно. За ним я ничего не вижу, не могу убежать или закричать, не знаю, чего ждать, и поэтому не понимаю, как бороться. Это безысходность. Вот что он со мной вытворяет.

– Пароль, Аня. Пара фраз, и ты свободна.

– Никита… – шумно выдыхаю я, подбородок дрожит от паники и ярости, – спасибо за ночь. Я буду ждать тебя сегодня в шесть и-и-и… И чтоб тебя черти сожрали! Очень скучать!

– Над формулировкой еще поработаем, но для первого раза сойдет, – усмехается он и отстраняется. – Только оденься нормально, ладно? Твой готический прикид будет в самый раз. Косички можешь оставить.

– Что-то еще? – спрашиваю сухо, глядя точно перед собой.

– Да нет, вроде все.

Щелчок, и я тут же распахиваю дверь. Выскакиваю из машины и шустро шагаю к забору, запахнув пиджак на груди, внутри которой сердце буквально сходит с ума.

– Я тоже буду скучать, малышка! – кричит Никита мне вдогонку.

Едва сдерживаюсь, чтобы не перейти на бег. Сам психованный и меня такой же делает. Во что я влезла? Как теперь выпутываться? Стоит ли надеяться, что он пошутил? Почему ровно половина этих самых надежд стягивается на темную сторону, где объединяется в жуткую секту имени Никиты Сергеевича?

Пробираюсь на территорию общежития, вхожу в здание через заднюю дверь, на цыпочках поднимаюсь по лестнице и вставляю ключ в замочную скважину, с удивлением отмечая, что дверь в комнату не заперта. Прохожу внутрь и вижу Вику, застрявшую в узком горле водолазки.

– Кто здесь? – испуганно спрашивает соседка и неуклюже вертится.

– Чип и Дейл, – саркастично хмыкаю я, спеша ей на помощь.

Освобождаю Вику из плена. Ее рыжие волосы наэлектризовались и торчат во все стороны, создавая вокруг головы соседки пушистое облако, на щеках видны разводы туши, губы огорченно поджаты.

– Не ожидала увидеть тебя раньше вечера воскресенья. Что-то случилось? – участливо спрашиваю я.

– Да мы… мы с Володей поссорились. Только он еще об этом не знает.

– Это как?

– А так, что он всю ночь был занят своими дружками, притащил меня на хату к одному из них и забыл, что у него есть девушка. А потом мы приехали к нему, и он увалился сразу спать. Представляешь?! Вот я и свалила по-тихому, пусть проснется в одиночестве и подумает о своем поведении.

Логика сомнительная, но я не в состоянии сейчас вести обоснованные споры, поэтому просто киваю.

– А ты сама где была? – спрашивает Вика, озадаченно меня рассматривая. – Это что, моя юбка?

– Я постираю и верну. – Пихаю в руки соседки водолазку и плетусь к своей постели, бросая пиджак и сумку на стул.

– Я не к тому. Для кого ты так нарядилась?

– Ни для кого, – отмахиваюсь я, раздеваясь.

– Ну коне-е-ечно… – многозначительно тянет Вика. – Ты была с ним, да? С Климом!

Пальцы немеют в короткой вспышке слабости. Вика подкрадывается ко мне со спины и заговорчески понижает голос:

– И как он? Хорош? Все так, как о нем говорят?

– Не понимаю, о чем ты.

– О сексе, конечно. У вас…

– Я с ним не спала! – рявкаю не своим голосом и забираюсь в постель.

– Ну хоть целовалась? – Соседка нависает надо мной, в ее глазах сверкает пьяный восторг, а меня раздирают на части противоречивые чувства.

– Вика, давай спать, – прошу устало. – Ничего такого не было, не жди от меня веселой истории.

– А-а-а, поняла. Ты его маринуешь, да? Ань, смотри не передержи, а то сорвется. Такие парни, как он, не слишком любят добиваться девушек, надо поскорее посадить его на крючок. – Вика наглядно демонстрирует свои слова: одной рукой показывает кольцо, пронзает его пальцем другой руки и сгибает, крепко зацепившись, затем смеется и направляется к своей кровати, виляя бедрами.

Какая же дурочка. Если бы я мариновала Никиту, то только в хлорной кислоте, а если и садила бы, то на кол. Отворачиваюсь к стене, обнимая подушку, и уже собираюсь нырнуть в такой желанный и спасительный сон, как соседка вновь подает голос:

– Когда вы увидитесь снова?

Вопрос призывает волнение в тело: легкая тяжесть в груди, участившееся дыхание, а с ним и сердцебиение. Вслух ничего не отвечаю, но про себя думаю: «Надеюсь, что никогда».

Сквозь сон просачивается ласковое прикосновение к плечу, а за ним и нежный женский голос:

– Просыпайся, спящая красавица, твой принц уже здесь.

Конечно здесь, прямо сейчас я смотрю на него с вершины сказочной горы. Он летит на белом драконе все выше и выше к голубым небесам навстречу яркому солнцу.

– Аня-я-я, – снова настойчиво зовет кто-то. – Ты меня слышишь? Вставай!

Зачем? Я и так стою. Ступни щекочет мягкая трава, свежий ветер касается кожи, треплет юбку пышного платья и длинные светлые волосы, а сердце в груди такое большое, сильное, полное любви и смелости благодаря принцу, что летит ко мне.

– Слушай, он сказал, что подождет пять минут за дверью, а потом…

– Никитина! – гремит вдруг властный голос, и небо в моей сонной фантазии покрывается черными трещинами. – Я, по-твоему, на Хатико похож?

Солнце меркнет, в белого дракона врезается ящер с кожаными перепончатыми крыльями, а верхом на этом чудище…

– Ты в курсе, что в оригинальной версии сказки принц не поцеловал Спящую красавицу, а трахнул ее? Тоже хочешь?

Подскакиваю в постели, едва успев ухватить одеяло у груди. Глаза слезятся, но я очень хорошо вижу стоящего в дверях хмурого Никиту Сергеевича.

– Какого?.. – ошарашенно смотрю на Вику. – Ты зачем его впустила?!

Соседка небрежно пожимает плечами и поправляет пояс пушистого халата, лукаво поглядывая на незваного гостя:

– Он сказал, вы договорились о встрече.

– Вранье!

– Да ну? Ты обещала ждать меня в шесть, а сейчас… – Никита приподнимает левую руку, чтобы свериться с часами. – Шесть пятнадцать.

– Я ничего не обещала! Ты заставил меня это сказать!

– Не помню такого, – безразлично отмахивается он. – В любом случае это не оправдание, у тебя десять минут на сборы. Давай живее!

Вика тихонько хихикает, но я затыкаю ее колючим взглядом, который позаимствовала у черта, что стоит на пороге. Все это вообще не смешно.

– Я никуда с тобой не поеду, – заявляю твердо.

Темные глаза разгораются, как угли в жутком пепелище. Мне хочется накрыться одеялом с головой, да только это вряд ли спасет.

– Поедешь. Ты можешь решить только, в каком костюме: сонной панды в нижнем белье или девочки-гота из «Семейки Аддамс». Тик-так, Аня. Тик-так.

– Ты не посмеешь… – втягиваю голову в плечи и крепче стискиваю одеяло.

– А давай проверим. – Никита сверкает безумной ухмылкой и делает широкий шаг вперед.

– Ладно! – Выставляю руку перед собой, растеряв всю храбрость. – Жди меня на-а-а… на улице. Я-я… я сейчас спущусь.

– Ну вот так бы сразу, – холодно бросает Никита и разворачивается. – У тебя десять минут!

Он покидает комнату, и я прижимаю край одеяла к лицу, чтобы заглушить досадливый крик о несправедливости этого мира на чистейшем русском матерном.

– Какой же он горячий, – мечтательно произносит Вика. – Ань, ну ты чего сидишь? Собирайся скорее. Хочешь, я дам тебе свое красное платье? Он перед ним не устоит.

– А давай! – выплевываю я и поднимаюсь с постели. – Когда я откушу тебе башку, на нем не будет видно капель крови!

– Что? – Соседка недоуменно хлопает ресницами.

– Дура ты, Вика. Самая настоящая дура!

– Да что я не так-то сделала?! – обиженно вскрикивает она, но у меня нет времени на эти разборки, нужно поберечь силы.

Надеваю халат и тапочки, беру косметичку и бегу в душевую комнату. Злюсь на весь свет, и на тьму тоже злюсь. Что Никите еще от меня нужно? Хотя это не так уж важно: он может забрать все, что пожелает. Важнее понять – что делать мне? Я совершенно запуталась, как эта муха, что вот уже несколько дней висит в паутине под потолком душевой. Боролась ли она? Достаточно ли сил приложила, чтобы выбраться? А я? Я боролась? Пыталась защититься или только и делала, что скулила?

Сборы занимают больше десяти минут, но скорость предельная. Надеваю черные джинсы, толстовку, куртку и ботинки. Завязываю волосы, волнистые из-за косичек, в небрежный низкий пучок и выхожу на улицу. Никита стоит у пассажирской двери машины, немного ссутулившись и спрятав руки в карманах кожаной куртки. Холодно ему, да? Какой же он все-таки хитрый. Сначала ведет себя как скотина, а потом тут же перекрывает все мелким приятным жестом или словом. Вот как сейчас. «Смотри, Аня, какой я молодец. Мерзну тут ради тебя. Почувствуй себя виноватой и прими с благодарностью мою великую жертву». Это капля сладкого меда после бочки дегтя, и ты радуешься ей, этой короткой передышке, ведь знаешь, что потом снова придется давиться проклятой горечью.

– А косички где? – насмешливо спрашивает Никита.

– Тебе в рифму ответить или правду? – Я не разделяю его веселья и не собираюсь подыгрывать.

– Малышка, ну чего ты бесишься? Мы же действительно договорились. – Он показывает мне ту самую милую улыбку, которую вчера я весь вечер наблюдала за баром. Лжец. Лжец и манипулятор.

– Мы ни о чем не договаривались.

– Аня, у меня всего пара свободных часов. – Никита открывает для меня дверь. – Может, вместо того чтобы херней страдать, займемся чем-то более приятным?

Демонстративно складываю руки на груди и остаюсь на месте.

– Мы ни о чем не договаривались, – повторяю настырно, – ты сам все решил.

– Но ты согласилась, – с деланой учтивостью напоминает он.

– Потому что ты не оставляешь выбора!

– Выбор есть все…

– Вот не надо! – гневно затыкаю его. – Не надо лить мне в уши эту пафосную чушь! Неужели ты не понимаешь, что так нельзя? Нельзя сначала заставить человека принять решение, а потом утверждать, что оно его собственное!

– Твое присутствие говорит об обратном. Ты здесь. Стоишь рядом со мной. Вышла своими собственными ножками, а значит…

– Ничего это не значит! Если бы я не вышла, ты вытащил бы меня силой! Разве нет? О каком выборе ты говоришь?! Ты просто меня запугал!

Никита с шумом втягивает носом воздух, с лица исчезают любые подобия чувств или эмоций, но я точно знаю, он тоже взбешен. Сомнений нет, ведь каждый волосок на моем теле стоит дыбом от дичайшего приступа животного страха. Клим делает крошечный шаг вперед, и мои ноги слабеют, а с губ срывается рваный выдох.

– Хочешь сказать… – Клим устрашающе медленно наклоняется к моему лицу, и это то же самое, что скинуть на голову огромный валун с острыми краями, – ты сделаешь все, что я скажу, только потому, что боишься?

– А кто нет? – Голос проседает так сильно, что я сама его не узнаю, но все равно продолжаю говорить: – Неужто тебя это удивляет, Клим? Это же и есть твой главный жизненный принцип: боятся – значит уважают. Только никто тебя не уважает по-настоящему, они лишь боятся. В лицо улыбаются и кланяются, а за спиной ненавидят и проклинают.

Перед взором пляшут черные точки, руки мягкие, ватные, а легкие словно в ледяной корке. Громкий хлопок двери воспринимается как удар, от которого трещат кости, и я зажмуриваюсь, а когда открываю глаза, передо мной уже никого. Клим садится за руль и уезжает так быстро, что через несколько секунд кажется – его здесь и не было, это всего лишь страшный сон. И только ноющая боль по всему телу напоминает – это не так. Он был. Был и какого-то лешего выдрал из меня небольшой кусочек чего-то важного, живого, так легко и просто, будто он ему и принадлежал.

Глубоко дышу, стараясь успокоиться, но не выходит. Боль стягивается к центру груди и нарастает. Я должна радоваться, должна гордиться. Я защитила себя, отстояла. Сама! Сама… Слезы скользят по щекам, и я с трудом переставляю звенящие от напряжения ноги, а по пятам крадется тень, выросшая из страха и глупости. Одиночество.