Проходит полчаса, затем час, второй, и мне… мне совсем не хочется уходить из караоке. Здесь весело. Не так, как раньше, без дикого куража и пьяного угара, но я чувствую себя достаточно спокойно и даже комфортно. И для этого не нужно ни капли алкоголя, ни толпы знакомых, ничего, кроме компании одного-единственного человека, которому на тебя не наплевать. Про Никиту можно сказать так с большой натяжкой, и все же… Градус воинственности между нами снижается до минимума, от взаимных саркастичных подколок не отказываемся, но в остальном общение становится гораздо ровнее. Никита успевает все: обслуживать гостей, следить за персоналом, прибирать бар, отгонять от меня парней, что пытаются познакомиться, и рассказывать забавные ситуации из других ночных заведений, где успел поработать. Его метаморфоза просто поразительна, и я очень стараюсь не терять бдительность, но получается плохо, если честно. Никита устраивает целое шоу на рабочем месте: летают бутылки, наполняются бокалы, стопки, стаканы. Гости в восторге, особенно девушки, с которыми чудо-бармен ведет себя исключительно мило. Если бы сегодня мы встретились впервые, я не поверила бы, что этот парень может быть другим. Но он может. Нельзя об этом забывать.

Потягиваю лимонад, покачиваясь под четвертый раз звучащую «Рюмку водки» Григория Лепса, а следом за ней женщины во второй или третий раз тянут «Курю» Елены Ваенги. Закатываю глаза, борясь с желанием заткнуть уши, Никита этого не упускает.

– Теперь ты понимаешь, почему я не слушаю музыку со словами?!

– Теперь понимаю! Но когда ты там, – указываю за спину, – это так не раздражает! Синька все делает радужным!

Никита кивает, смотрит в зал и вдруг расплывается в дьявольской загадочной полуулыбке.

– А ты сама поешь?!

– Я-я-я? Нет! Трезвой точно нет! А бармен мне сегодня не наливает, так что… обойдемся без моих выступлений!

– То есть припереться сюда в костюме милой развратницы смелости хватило, а песенку спеть перед толпой пьяных дебилов – слабо?!

– Ты больше не возьмешь меня на понт, Никита! Даже не мечтай!

– Стопка текилы, и ты возьмешь в руки микрофон! – с хлестким вызовом бросает он.

– Нет! – твердо отвечаю я.

– Две стопки!

– Я не буду ни пить, ни петь!

– Почему?! Я не стану осуждать тебя, даже если выберешь «Императрицу» или «Угонщицу»!

– С ума сошел?! Их я и не выбрала бы! – Мотаю головой, громко рассмеявшись.

– А что тогда?!

– Какая разница?!

– Ты меня заинтриговала, малышка! – прищуривается Никита. – Что же ты обычно поешь?!

Медлю с ответом несколько секунд, чтобы еще немного подразниться, а после впервые сама тянусь ближе и произношу:

– Этого ты… ни-ког-да не узнаешь.

– А вот это ты зря. – Он склоняет голову, показательно размышляя. – Давай сыграем в игру, Аня. Я задам тебе двадцать наводящих вопросов, и, если угадаю исполнителя и название песни, ты споешь ее для меня.

– Ты ни за что не угадаешь!

– Значит, согласна?

– Десять вопросов. – Выдвигаю собственное требование.

– Идет, – с легкостью соглашается он.

Вот это самоуверенность. Хотя чему я удивляюсь?

– Группа, солист или фит? – задает Никита первый вопрос.

– Группа.

– Мужчины, женщины или смешанная команда?

– Милый! Сделай-ка «Пина коладу»! – кричит какая-то девица, пихнув меня плечом.

– Конечно, золотко! Сейчас все будет!

Никита отворачивается к полкам с бутылками, а мы с незнакомкой переглядываемся. От ее явного высокомерия становится не по себе. Она словно говорит мне: «Девочка, на что ты тут рассчитываешь? Ты вообще себя видела?» Видела. И ее вижу. И ни на что особенное я не рассчитываю, всего лишь хочу вернуть телефон и… Оправдания такие жалкие, что внутренний голос заливается едким, булькающим хохотом. Я клялась сама себе, что больше не опущусь до подобного, но вот уже битый час сижу за баром и почти наслаждаюсь этим.

– Аня, проснись! – обращается ко мне Никита, переливая готовый напиток из чаши блендера в бокал. – Я жду ответ!

– Мужчины, – отвечаю еле слышно.

– Что ты там мяукнула?! – насмешливо переспрашивает он, украшая коктейль кусочком ананаса.

– Мужчины! – произношу громче.

Никита ставит перед девицей высокий бокал и указательным пальцем подвигает его ближе.

– Сейчас я оценю твою работу! – нескромно заявляет она.

– Ну давай, золотко! Если не понравится, можешь не платить!

Гостья обхватывает губами трубочку, делает долгий глоток, закатывает глаза, словно это действительно что-то неземное, и кокетливо облизывается.

– Интересно, а ты во всем так хорош?!

Никита подступает к ней и вытягивает шею, а я обращаюсь в слух.

– А в чем ты хороша?

– Смотря что любишь.

– И сколько стоит полный пакет?

– Можем договориться.

– Конечно можем. – Его тон вдруг становится опасно серьезным, колким и даже жутким. – Сейчас ты заглотнешь этот коктейль, так уж и быть, за мой счет, а потом пойдешь на хуй из нашего заведения и подружкам своим передашь, что вам здесь не рады. Снег растаял, ищите клиентов на улице. Ты меня поняла? Или по-другому объяснить?

Яркая спесь слетает с девушки. Она быстро допивает коктейль и молча уходит, а Клим брезгливо морщится и швыряет ее бокал в дальний угол бара. Осколки блестят, отражая всполохи света. Черт зол? Странно. Я думала, такие, как она, в его вкусе.

– Что?! – недовольно спрашивает он, поймав мой обескураженный взгляд.

– Ничего, – отвечаю одними губами.

– Говори, Аня! У тебя на лбу красная строка со знаками вопроса!

– Зачем ты с ней так?!

Дистанция между нами уже привычно сокращается, и я вижу перед собой не милашку бармена Никиту, не холодного Клима и не высокомерного Никиту Сергеевича. Это какой-то странный, но довольно органичный симбиоз. Честный, прямой и острый, как бритва.

– Малышка, ты снова слышала, но не слушала, – воспитательным тоном заговаривает он. – Сколько лет, по-твоему, этой даме?

– Не знаю. Около двадцати восьми, может, чуть больше.

– Да, думаю, где-то так. И она не выглядит ущербной или больной. Верно? Руки и ноги на месте, голова тоже. Да?

– Ну-у-у… да. К чему ты ведешь?

– К тому, что есть разница между беззаботными шлюшками, для которых это просто веселый образ жизни, и проститутками, торгующими телом по прайсу, вместо того чтобы устроиться на нормальную работу. – Кажущиеся сейчас черными глаза дымятся от ненависти, а внутри бесконечность презрения и подавленной ярости. – Для меня такие, как она, уже не люди. Вещи. А хлам вокруг я не терплю.

Он отталкивается от столешницы и смотрит по сторонам, словно кого-то ищет, поднимает руку, рядом тут же материализовывается один из официантов.

– Я на перекур! Три минуты! – гремит Клим и показывает на меня пальцем. – Вставай и иди вдоль бара к левому углу!

Растерянно замираю, Клим раздраженно дергает подбородком, влезает на стойку и спускается с обратной стороны. Стягивает меня со стула, тащит за собой и толкает дверь, что, судя по бьющему в нос запаху жженого масла, ведет на кухню.

– Радик, я тебе компанию привел! Присмотри за ней тут! – Клим оставляет меня перед окном выдачи готовых блюд и уходит дальше по длинному коридору, а в окне появляется уже знакомый мужичок в синей бандане.

– Здравствуйте, – тихо произношу я, неловко отступая к стене.

– Привет, – говорит он и через пару мгновений его лицо светлеет. – О! Это же ты! Как дела? Сколько еще тачек разбила?

– Простите за тот…

– Да брось, не моя же тачка была, – отмахивается мужичок и смачно зевает. – Много там еще народу?

– Немало.

– И не сидится им дома. А ты чего тут забыла?

– Да-а-а я-я-я… – тяну неуверенно, поглядывая на темный проход, за которым скрылся черт. – Все пытаюсь вернуть свой телефон.

– Так и не отдает? – коротко усмехается мужичок. – Влюбился, наверное.

– Ага, как же, – отзываюсь угрюмо, и он уже в открытую смеется.

– Зовут тебя как? Аня, да?

Киваю, ощущая себя ребенком, которого мама оставила у кассы супермаркета и ушла за забытым хлебом. И зачем Клим меня сюда притащил?

– А я Радик, приятно познакомиться. Ты голодная, Ань? Могу быстро собрать тебе салат или пасту.

– Нет, спасибо.

– Не стесняйся! Друзья шефа – мои друзья. Тем более я еще ни одного не видел.

– Мы с ним не друзья! – ощетинившись, отвечаю я, и шею простреливает холодными колючками.

– А кто тогда? – звучит неподалеку голос, полный волнующего самодовольства.

Никита расслабленно шагает по коридору. Я опускаю голову, а повар все заливается от смеха.

– Шеф, ну ты напор-то сбавь, не смущай девочку, – по-отечески журит его Радик.

– А ты не лезь, – беззлобно отвечает Никита. – Сообрази лучше ей поесть что-нибудь.

– Так я уже предложил. Отказывается.

– А-а-аня…

– Я не голодна.

– А если подумать? Или все уже, лимит критического мышления на сегодня исчерпан? До закрытия два часа, а тебе еще песню мне петь.

– Облезешь! – Воинственно вскидываю подбородок на свой страх и риск, но передо мной уже снова милашка бармен, а не злая демоническая собака.

Никита ухмыляется и шутливо щелкает зубами у меня перед носом. Кажется, с собакой я погорячилась, тот еще пес. Он берет меня за руку, отлепляя от стены, и уверенно ведет к двери.

– Радик, сделай ей цезарь и панакоту!

– Есть, шеф! – с готовностью отзывается повар, и я удивленно подвисаю. Он ведь явно старше, и довольно прилично, но разница в возрасте не мешает ему принимать Никиту как начальника. Я не одобряю схему «боятся – значит уважают», только и поспорить с ней не могу. Работает же.

Выходим в шумный зал. Людское месиво движется в полумраке, как щупальца чудища в волнах бушующего моря. Время уже перевалило за три часа ночи, концентрация алкоголя в крови присутствующих определенно зашкаливает. И как раньше я не боялась утонуть, ума не приложу! Моя ладонь, прижатая к чужой, вдруг немеет, а вверх по запястью ползут пощипывающие искры. Поворачиваюсь к Никите, он беспристрастно смотрит в ответ, остановившись у прохода в бар. Так вот что это было. Не хотел оставлять меня здесь одну? Грубая, но забота, получается.

– Возвращайся на место! – командует Клим, ослабляя хватку.

– Мне нужно… – начинаю было я, но неожиданный рывок вышибает воздух из легких.

Клим горбится, удерживая меня рядом, и говорит:

– Домой тебя никто не отпускал, мы еще не доиграли.

– Мне нужно в туалет.

– Это можно, – чуть смягчается он. – Но если сбежишь…

– Хватит уже угроз. Я не откажусь от того, чтобы посмотреть, как ты с треском провалишься.

– Мечтай, малышка.

Ухожу в уборную, где витают совсем не розовые ароматы, а группа девчонок успокаивает одну, что размазывает тушь по лицу и истерично икает. Скрываюсь в свободной кабинке, слушая всхлипы и отборный мат, справляю нужду и стараюсь лишний раз не касаться ничего вокруг. После тщательно мою руки и за неимением сухих полотенец трясу ладонями над грязным полом. Все-таки алкоголь притупляет огромную часть чувств, и брезгливость, похоже, одна из первых, ведь сейчас я ухожу отсюда так быстро, как только возможно, не задерживаясь ни у зеркала, ни у толпы щебечущих птичек, а ведь у них начинается самое интересное – обсуждение наведения порчи на неверного любовника.

Возвращаюсь за барную стойку, где меня ждут свободный стул и столовые приборы. Никита тут же выставляет передо мной стакан с лимонадом и пару тарелок: салат и десерт, а после поспешно отходит, чтобы наполнить ряд шотов, но искоса продолжает следить. Так и слышу его командный голос: «Чего ждешь? Садись ешь!» Кажется, я понимаю его уже не просто с полуслова, а с полувзгляда, или мне просто хочется так думать. Не знаю, уже ничего не знаю. Почетное звание особенной гостьи Никиты Сергеевича точно удавка, только, черт его так, бархатная. Ненавижу его. Очень стараюсь ненавидеть, но эти проблески, короткие вспышки… они пробуждают что-то, оживляют. Случайно или намеренно, непонятно, но факт остается фактом – я все еще здесь.

Опустошенно вздыхаю и забираюсь на стул. Беру вилку и нож и утыкаюсь взглядом в блестящие листья салата, припорошенные пармезаном. Звоночек недоверия дрожит где-то на подкорке, но его с легкостью перебивает грубое: «Если я хотел бы сделать тебе говна, уже сделал бы. Раз так шестьсот шестьдесят шесть». Пронзаю вилкой кусок курицы вместе с зеленью и кладу в рот, пережевываю и сразу запихиваю еще, осознав, насколько голодна. Уже через несколько минут обе тарелки оказываются пусты, и Никита, освободившись, убирает их.

– Итак… – говорит он, протягивая мне салфетку. – На чем мы остановились?

Вытираю губы и вкладываю скомканную салфетку в протянутую ладонь.

– Мужская группа, – напоминаю я.

– Читают или поют? – звучит третий из десяти вопросов.

– Ммм… и то и другое.

Деловито дергаю уголком губ. Он не сможет догадаться, это нереально, только если Никита Сергеевич ко всему прочему еще и не родственник Акинатора[7].

– Сколько лет треку?

Пытаюсь вспомнить, производя в уме математические расчеты.

– Думаю, он был популярен где-то в две тысячи девятом или десятом. Наверное. Точно не знаю, я услышала его позже.

– Сойдет. Настроение грустное или веселое?

– Скорее меланхоличное.

Никита как-то уж слишком оптимистично постукивает кончиками четырех пальцев по подушечке большого, поигрывая жилами на тыльной стороне ладони.

– Круг сузился до четырех претендентов. Давай вычеркивать, – говорит он. – Это российская группа?

– Российская, – настороженно отвечаю я.

– Песенка о любви?

– Типа того.

– Значит, остаются трое. Каста, Центр и Триада. Центр – очень маловероятно, ты не картавишь, да и девочки их не часто заказывают. Получается… южные ребята. Ростов-на-Дону или Краснодар?

– Я-я-я… я не знаю, – с трудом выдавливаю, ведь Никита критически близко к верному ответу.

– Аня, как же ты палишься. – Он сверкает довольным оскалом и поднимает правую руку, призывно двигая пальцами. – «Любовь слепа» или «Отпусти меня»?

Спазм пронзает нижнюю челюсть, собственное горячее дыхание опаляет нёбо. Не верю. Невозможно! Это первые строчки треков «Закрытый космос» и «Нежный омут», и один из них тот самый, что я загадала.

– Отвечай, малышка. Это только девятый вопрос, у меня еще есть право на ошибку, даже две.

Со спины подходит паренек, и я беспомощно смотрю то на него, то на Никиту и не могу… не могу произнести ни слова, потому что сразу проиграю.

– Ладно! Пусть будет пятьдесят на пятьдесят! – Никита сосредоточенно выдыхает, сощурившись, а я уже не знаю, каких богов просить, чтобы его пятьдесят проиграли моим. – Скажи Евгеше поставить «Омут»! Микрофон девушке!

Обескураженно хлопаю ресницами не в силах поверить в то, что… что он, чертила везучая, угадал!

– Через четыре песни! – отвечает официант, но, получив в лоб суровым взглядом, исправляется: – Конечно! Будет следующей!