На Мариинской шахте золото было при «Компании» шибко богатое. В сутки выбирали из шахты пять-семь фунтов.

Управителем тогда был Кнорт Владимир Валентинович — на прииске от «Компании» графов Асташева и Левашева и купца Дараганос, которые жили в Питере, а управителем всех приисков в Миассе был Баскин Петр Павлович, — это было в 1881 году.

Робили тогда в шахте по двенадцать и больше часов, а как вылезешь из шахты, дадут стакан вина, снимешь мокрую одежду и стоишь голый, хошь летом, хошь зимой, все едино. Обыщут, не вынес ли золото с собой. Ну, мы, знамо дело, были тоже не дураки, на каторгу итти не шибко любо.

А платили нам поденно. На харчи нехватало, и потому золото все же крали у «Компании».

Мы, рабочие, так тогда говорили:

— Сам управитель золото ворует, и смотритель Дунаев, и стражник Петров, а нам что дали? Нет…

Был тогда у нас кочегаром у двигателя на шахте Пермяков Степан Андреевич, в шахту он спускался по делам своим как кочегар, и мы с ним договорились:

— Выноси, на, — золото пополам, — и выносил.

На него прилику не было у начальства.

Так-то вот в субботу поехал старатель-забойщик Воробьев в Миасс — домой.

Дело было зимой, холод, ночь. Вдруг на Воробьевской горе, за прииском, преградили ему дорогу-путь казаков человек семь с старшим стражником Петровым Михаилом Ивановичем. А Петров был шибко сноровный, и из-за него немало людей шло на каторгу.

— Стой! — скомандовал Петров. — Золото везешь?

— Ищите! — смеется Воробьев.

Был он отпетая головушка и умел провозить с прииска золотце-то.

— Снимай тулуп!

Обыскали, ощупали, рылись в санях, в сбруе лошади, в гриве, везде, — нет золота.

— Где золото? — приступает Петров, а ему фискалы, — были таки доносчики из нашего брата, старателей, — донесли уж раньше, что золото Воробьев повезет.

— Ищите! — смеется Воробьев.

— Скидывай одежду!

Воробьев скинул пиджак, брюки, остался в белье исподнем. Обыскали, — нет золота.

— Скидывай все, дочиста! — приказал Петров, лютея все больше, и огрел Воробьева нагайкой.

— Кар-раул! — было закричал Воробьев.

Стражники заткнули ему рот, содрали исподнее белье, — нет золота!

Холод. Воробьев дрожит, а не сдается.

— Везешь золото?

— Разреши, Михаил Иванович, одеться! — взмолился Воробьев перед Петровым.

— Нет, ты скажи!

— Везу! Найдете — ваше будет! — твердит Воробьев.

— Присаживайся на корточки! — скомандовал Петров. — Оправляйся, так твою мать!

Охота — не охота, — а Воробьев уже замерзал, — все же оправился, сколь мог.

Петров при свете фонаря порылся, порылся в . . . Воробьева, — нет золота!

— Одевайся, сукин сын!

Воробьев оделся, сел в сани, понукнул Савраску и был таков.

А золото у него в дровах, которые в санях были.

В полене Воробьев прожег дырку и туда ссыпал золото, близко к полфунту, дырку замазал, застрогал, и не заметишь.

Отвели делянку при «Компании» старателю Купцикову. Делянка оказалась богатимая. Известно, что эту делянку у Купцикова сей минут отобрали, как только обнаружилось голимое золото, и отдали «бабушке», — это так называли любимчиков смотрителя Дунаева на Царево-Александровском прииске.

Купцикову жалко свои труды.

Ночью он взял мешок, кайло и тихонько накопал кашней скварцу с золотом.

Золото то слилось в каменьях.

Сколь мог унести, пуда два али больше. Спрятал в болоте, где теперь продснаб, а потом искал, искал по ночам — не нашел.

Мне уж перед смертью своей сказал:

— Ишши, Андреевич! Там оно — золото-то.

Я не искал — давно это было! Может, старик запамятовал, где спрятал. Кто знает? А место он мне показывал, старик надежный, не вертушка какой-нибудь и не пьяница.

Только жалел, что золото-то пропадет, и божился, что верно это.