Старики рассказывали — давно это было, может, сто лет, а то, может, и больше, ишшо при казне. На Миасских золотых промыслах рабочего-старателя начальство на земляной работе по двадцать часов в сутки морило, а кормили хуже своих собак охотничьих.

Был втапоры управителем Миасских золотых казенных промыслов генерал Блюм, такая изъедуга, что страсть.

Старик вовсе седой, во рту одни пенечки торчат, и зався от него винищем разит, прямо бочка винная. Глазом искоса глядит и усы свои покручивает.

Бил он смертным боем рабочих самолично, а то прикажет казакам-стражникам или палачу стегать розгами, кто в чем провинится. На заводах свои каты, палачи, значит, были.

Ну, известно, рабочие на этого генерала шибко зуб грызли, потому, жисти от него не было, хоша в петлю головой.

На Царево-Александровском прииске, он-то сейчас Ленинским прозывается, по приказу генерала были поставлены беглые кандальники, разрез проходить, значит, углубку в почву. На том месте богатимое было золото.

Работа тяжелая, порода щебнистая; пески брали прямо из-под камня. Рабочие камень окопают и выворачивают. Тут и песок промывали около разреза, на желомейках. Вода к промывке по канавке с горы стекалась.

Генерал, почитай, кажинный день наезжал из Миасса на прииск осматривать работы в разрезе.

Вот на этом разрезе случилось такое, что крепко в памяти припечаталось; посейчас старики памятают, а мне о том покойный отец рассказывал.

Кончили раз поверку. Кандальники полностью налицо оказались. Спустились они один за одним в глубокий ров и стали всяк к своему месту. Одни в забой, другие к станкам-желомейкам, третьи к тачкам, чтобы пески к промывке подвозить.

Разрез казаки верхом вокруг оцепляли, а у каждого станка-желомейки и внутре разреза солдаты с ружьями стояли, такое заведение было.

Станки-желомейки все на замках и сургучными печатями припечатаны, чтобы золото рабочие не крали.

Пошла работа. Известно, отстал кто, того казак живо нагайкой по спине огреет.

Кандальниками работали не то Степан, не то Силантий по имени, хорошо не припомню, а другой Петр. Говорили, будто Степан лет двадцать назад робил на Царево-Александровском прииске, да бежал после бунта приискового в Сибирь, и поймала его облава казачья вместе с Петром в лесах и пригнала опять же на этот самый прииск.

Только о том, что Степан бывал на Миасских промыслах, никто не знал, окромя его дружка Петра.

Петр на этом самом Царево-Александровском прииске робил, и смотритель враз его узнал и велел выпороть.

Избили Петра до бессознания и, как малость оклемался, опять-таки робить заставили. А то раньше их со Степаном отхлестали в пожарном сарае, в Миассе; поймали их, толку никакого не добились «кто и откуда», и пригнали на прииск.

У Петра штаны и рубаха присохли к болячкам и при работе больно донимали. Петр только скорчегал зубами. А еще вошь болячки разъедала.

А тут смотритель возьми и поставь Петра возить к промывке в тачке песок.

Настил из деревянных плах, неровный, а по нему катить тачку надо в крутой подъем из разреза к промывкам, и коли не станет сил и тачка встрянет колесом промеж плах, враз казак — хлест по спине. А тут еще лихорадка его донимала. Степан хотел дружку помочь оказать: его к станку поставил, а сам тачку возить стал.

Казак это заприметил и ожег нагайкой Степана; тот вываливал песок из тачки у станка.

Пришлось Степану встать к станку.

А тут сам генерал катит с казаками и смотрителем. Казак это сейчас: «Смирно!»

Вылез генерал из коляски, косит шарами, ус крутит, а за ним смотритель бежит, не отстает от него. Колодники сразу заприметили, что Блюм вовсе лютый приехал — не иначе как драться будет! А Степану и того хуже: генерал на него зуб имел.

Был такой случай: Блюм осматривал работы в разрезе, и подойди это он к станку, у которого Степан стоял. Взял гальку из промывки, повел по ней своим белым платком, а на нем желтое пятно глины обозначилось. Посмотрел своим косым глазом, прихмурился:

— Плохо стараешься!

А Степан молчит, шурует песок в станке. Генерал как закричит:

— Слышишь?

Такое тут зло Степана взяло, — возьми да и скажи:

— Мы в бане, ваше сиятельство, месяцами не моемся, ничего, молчим!

Ажио захлебнулся генерал:

— Двадцать пять розог! — и прочь отошел.

Степан розги не забыл и ненавистно глядел на генерала, а того вроде как тянуло к Степану. Насупротив его станка остановился и, так это, усмехаючись, говорит:

— В бане был?

И впрямь, видать, помнил он Степана. Сам нагнулся, поднял гальку из кучи промытого песка.

— Был, ваше сиятельство! — и таково с ненавистью на генерала смотрит и стоит, оперся на черенок лопатки.

— А моешь все же отменно плохо! Сводить его еще разок в баню! И на этот раз попарить вдвое больше! — при-ка зывает смотрителю.

Тот только рот раскрыл, Степан как размахнется лопатой да генерала по башке! Генерал и не ойкнул, свалился в лужу глины у самого станка. И таково стало тихо. Не ждали, значит, солдаты; казаки и кандальники с лопатами и кайлами стоят, не шелохнутся.

Смотритель первый крикнул, аж взвизгнул:

— Уби-и-л! — да к коляске.

Но тут солдаты и казаки на Степана набросились, один ружье на него наставил.

— Стреляй! — говорит Степан, — все одино подыхать! Душу хошь отвел. Гадюку эту изничтожил! — и лопату бросил. — Прощайте, други-товарищи!..

Набросились казаки на Степана. Да тут загудели рабочие, шелохнулись, кайлы и лопаты в руки — и двинулись из разреза.

— В ружье! Цепь округ! — кричит командир.

Затворами щелкают, и солдаты ружья в разрез на рабочих наставили.

— Вертай назад! Стрелять будем!

Что тут делать — лопаты да каелки ружья не перетянут. Остановились, смотрят, как руки Степану скрутили и повели под конвоем в сторону Каскина.

Мертвяка-генерала казаки положили в коляску и в Миасс повезли.

Что со Степаном сделали, не дознался никто. А только одна его судьба: то ли каторга вечная, то ли смерть принял.