Это было вскоре после приезда на золотые промыслы Миасса царя Александра I — на Царево-Александровском прииске.

На прииске в те времена был смотрителем жестокий человек Шлыкин.

Рабочие его боялись, как огня, но и были злы на него, потому, этот Шлыкин много народу извел, и по его вине не мало людей сгинуло под плетьми палача и на вечной каторге.

Тогда на золотые промыслы рабочие сгонялись отовсюду и назывались они ссыльные, а также множество было беглых каторжан солдат, эти были закованы в цепи.

На лбах кандальников были жженые клейма, уши рваные и ноздри тоже.

Жили рабочие по летам у промывок, под открытым небом, а зимой — в сараях-бараках на Каскине, в двух верстах от прииска, — там были приисковая контора и хозяйские промысловые склады.

Закроют на замок рабочих в бараке, поставят парашу, а у дверей, снаружи часового. Как в тюрьме.

Кормежка была: щи капустные, фунт хлеба да кипяток.

Жили рабочие плохо. В бане по месяцам не мылись, а работали по целому дню с утра до вечера.

В то время в шахты не лезли, казне золота хватало на верху земли.

Инструмент был: кайло, лопатка, желомейка и насос деревянный.

Приходилось, что работали по колена в воде, в низких местах. Тут люди гибли, как мухи, потому, босые, в неможной одежине, простужались, болели и умирали, помощи никакой не было. Докторов или лекарств и в помине не было.

Едет это раз смотритель по промысловым работам, а рабочие как раз обедали тут же около промывок.

Сидят вокруг больших ведер деревянных и хлебают хлебово.

И как раз разломил один контрашный татарин кусок хлеба, а в нем мышонок запеченный. Татарин, конечно, тоже человек и мышей не ест.

Гвалт поднялся.

Были в то время вятские мужики, по договору работали на прииске. Этим больно трудно было после деревни на промыслах. К рабочим подъехал Шлыкин и кричит:

— Что за шум? Молчать!

— Чаво ж это? Мышами кормите! Мы, чай, не скотина! Нанимали — то говорили, а теперича — другое! Мы не каторжные, на мышах робить не будем.

И все обступили смотрителя, а татарин сует ему кусок хлеба, из которого мышиный хвост торчит.

Смотритель знать ничего не хочет, кричит свое:

— Чего орете! Выброси мышь и жри!

А татарин свое:

— Не хочу ашать! Сам ашай!

Бросил хлеб под ноги лошади смотрителя:

— Вот твоя хлеб! Моя не каторжный. Нит! Не буду робить.

Татарина вятские поддержали.

— Переписать всех! — приказал смотритель штейгеру. — А вечером, если не будут работать, доложить мне! — коня пришпорил и уехал.

Эта партия рабочих приступила к работе, потому, кучка маленькая, а тут еще солдаты вооруженные и казаки с нагайками.

Хлестанули одного-двух казаки нагайками, ударили прикладами солдаты в спину, — поневоле будешь работать.

Шлыкин дальше поехал, лютует, сам не свой. А тут случись увидеть ему в одной кучке рабочих на промывке пятно красное.

Подъехал ближе, а это рубаха красная на парне молодом. В те времена боже упаси, коли начальство увидит на ком фабричного изделия одежину, — значит, золото украл рабочий, не иначе.

Потому заработка еле хватало на харчи рабочему, а если и оставались гроши, то на них не заведешь красную рубаху.

Велел выпороть смотритель парня.

— Будет знать, как на краденое золото рубахи красные заводить.

За сына вступился отец-старик:

— Помилуйте, — говорит, — ваше благородие! Рубаха-то уж полиняла, парень непьющий у меня, ну, и скопил на рубаху. Молодой, погулять охота.

Лучше бы и не говорил. Заодно с сыном избили.

А на другой день утром пятьсот вятских мужиков и несколько кандальников отказались работать. Вятские свое:

— Давайте паспорта! Домой уходим!

А кандальники свое:

— Все равно подыхать! Не будем работать! Давай управителя!

— А! Не будете? Ладно! — и скомандовал смотритель казакам и офицерам взять бунтовщиков по фамилии Бушмакова, Кондратьева, Ягомата Валиева и Курочкина.

Но рабочие не дали. Двинулись на стражу и офицеров с смотрителем, прямо лавиной прут.

Те едва успели добежать до часовни — памятника в честь приезда Александра I — и заперлись.

Но Шлыкин раньше смекнул, в чем дело, послал гонца в Миасс с донесением.

Из Миасса только к вечеру прискакала сотня казаков, и Бушмакова, Кондратьева, Ягомата и Курочкина забрали и заперли на замок.

Рабочие работать отказались — и их также набили битком, в зимние бараки на Каскине и заперли под замок, часовых приставили.

Три дня держались рабочие — не выходили на работу.

На четвертый день приезжает из Златоуста на прииск губернатор с управителем горным.

Перво-наперво, конечно, поговорили со смотрителем Шлыкиным, — начальство высокое. А разговор их был такой:

— Чтоб не было повадно другим, выпороть вожаков!

Без всякого следствия губернатор написал в конторе приказ:

«За подстрекательство к бунту провести сквозь строй вожаков…»

Вывели рабочих из бараков — вышел губернатор с управителем.

— На что жалуетесь? Почему праздно лежите?

— Нас обманули, ваше сиятельство! Заморили! Домой хотим!

— Подать мне пищу, коей кормите рабочих! — скомандовал губернатор.

А щи мясные, каша и хлеб — все было: смотритель приказал на этот раз отменно приготовить. Попробовал губернатор щи и гаркнул:

— Выпороть зачинщиков!

Рабочие двинулись вперед, кричат:

— Это обман! Мы до царя дойдем!

Губернатор с управителем вскочили в карету — и в Миасс.

На другой день, на полянке около Каскина, выстроили всех рабочих и на кругу провели сквозь строй вожаков по «зеленой улице».

Бушмаков — вятский, горячий, ндравный мужик, прошел первым, — получил сто ударов розог под барабанный бой.

Кондратьев — мальчишка лет восемнадцати, он падал, его отливали водой и опять били.

Курочкин Аким был больной кандальник, бежал он с Златоустовского завода. Кровь у него горлом шла. Его забили насмерть.

Ягомат — башкирец здоровый, когда пошел по «улице», крикнул: «Все равно работать не буду!» Ему башкиры товарищи ответили из рядов:

— Не будем! Терпи, Ягомат!

Ну, и избили Ягомата шибко — дополусмерти.

А тело Акима Курочкина закопали казаки в кустах около Каскина.

Пришлось рабочим приступить к работе.

Вскоре Бушмаков, Ягомат и Кондратьев бежали вместе с дочерью Акима Курочкина с прииска.

Их нагнали в Ильменских горах казаки, за Миассом.

Бушмакова, Ягомата застрелили, а Кондратьев с Аксюткой бежали неизвестно куда.