Был на золотых промыслах управителем молодой офицер царевой службы, холостой, из себя видный такой, статный, красивый. Молодой еще был. Ничего был управитель, народ обижал, но не больно. Больше все по девкам да бабам охотился. Ну, а смотритель, тот подлый был, прямо сказать, воем выли старатели от него. До баб и девок сластена: что муха на сахар лезет, а сам невидный, лысый и лютый страсть.

Бывало, увидит девку, поглянется она ему, проходу не дает, пока своего не добьется, а коли девка норовистая, отца во корень разорит, с делянки прогонит и отведет такой участок, что камень на камне, а золота росинки нет. Ну, и взвоет девка — пойдет ночевать к смотрителю-старику.

Старатель тут один на промыслах жил, сам бедняк, семья большая, а дочь Катюша, прямо сказать, красавица. Коса черная до пят. Брови соболиные, сама статная, могутная, прямо король-девка.

Катюша робила на старанье со своим отцом, как была она одна старшая из детей. Себе цену знала, ни с кем не водилась из промысловой молодежи и смотрителя отшибла. Тот день-денской простаивал у станка, на котором мыла золото Катюша с отцом. «Не про тебя писана!» — говаривала девка. А смотритель свое: «Ой, девка! Все едино, моя будешь!» Отцу Катюшиному так и сказал: «В последний раз говорю: пришли Катюшу ко мне — озолочу, а не то…» Тут и без слов понять было можно, чего ждать-то.

Отец смиренный был. Только это в праздничный день увидел Катюшу управитель и крепко за сердце взяла его она. И невдолге-невкоротке, а Катюшу забрали в дом управителя. Смотритель остался ни с чем, но что тут сделаешь, — лбом стены не расшибешь.

Катюша попервоначалу была в услужении у управителя, а потом уж вроде как бы и женой его. Не устояла против барина, где уж тут устоять девке! И барин собой ладный, и подарки не последние: ленты там, перстни — всякая девичья приманка.

Управитель приказал смотрителю отвести делянку с богатым золотом отцу Катюши. А золото-то отцу Катюши да матери ее было костью в горле, стыдобушкой, потому соседи начали смеяться, завидовать и злобиться да изгаляться, особливо над матерью Катюши. Но делать неча — барин, он и бог и царь на промыслах — ничего не поделаешь. Так-то. Попивать стал Катюшин отец. С горя одну выпивает, а золото другую подливает.

Еще до Катюши у управителя жила экономка, и говорили люди, что даром она пожилая была, а жил с ней вроде как с женой управитель-то, и привез он ее с собой на промыслы из самого Петербурга. Затаила она на Катюшу злобу, когда стала та хозяйкой в доме управителя.

А у барина кучер был Михайло, парень молодой, первый плясун. Гуляла с Михайлой Катюша еще до барина.

Михайло, как увидел Катюшу у барина, запил с горя. Стал по кабакам буянить, навовсе пропал парень. Как напьется, грозиться начнет: «Сгубил меня барин с Катькой, попомнит он меня».

Только не долго нажила так-то Катюша у барина-управителя. Был у управителя большой сад, а в саду в железной клетке медвежонка держали.

Медведя кормил завсе Михайло и ухаживал за ним, когда жил еще у барина в кучерах, а после Михайлы приставили к нему лакея, но у него никак медведь пищи не хотел брать и близко не подпускал. Особливо не любил медведь Катюшу. Как выйдет она в сад, медведь сейчас начнет трясти клетку и железные прутья. Даром медведь, а чуял, что из-за Катюши Михайло ушел.

Однова управитель отлучился по приискам. Катя вышла в сад да и присела на скамейку около беседки. Сидит, вяжет. Прошло мало ли, много ли времени, только слышит Катюша: за спиной урчит. Катюша оглянулась и обомлела. За ней медведь на задних лапах стоит.

Катюша закричала, набежали на крик ее дворовые люди, а он уже облапил Катюшу. Отогнали медведя и заперли его в клетку. Как потом дознались, клетку экономка отперла и выпустила медведя — погубить Катюшу хотела. Жива-то Катюша осталась, но от прежней красоты и следа не осталось. Помял ее медведь.

Ну, а без красоты кому она годна? Управитель отправил ее к отцу, дал ей денег, все наряды дареные и золотые кольца и серьги.

Катюшу выдали замуж за соседа вдовца, старателя, — драчун и пьяница был. Тут и началась для Катюши не жизнь, а мука мученская. После венца родня мужа повела Катюшу по улицам, одели на шею хомут — гулящая, значит. Пьяные сродственники с мужниной стороны давай всячески галиться над Катюшей и всячески ее обзывать: «медвежий огрызок», потаскуха и разные другие слова. Житья не стало, и заступы никакой.

Михайло тут бросил пить и пришел с повинной к барину, — проситься обратно кучером.

Кучер Михайло был — такого не сыскать. Барин взял его обратно. Ну, ездиют они с барином. Михайло все как полагается по кучерскому положению, ведет и того медведя кормит. Только много ли, мало ли времени прошло, а медведя того однова дня нашли неживым — закололи его, а кто, неведомо.

Невдолге и управителю конец пришел, — рассчитался с ним Михайло.

Ехали они с барином мимо шахты. Давно уже брошена была, водой залилась. Михайло остановил лошадей, соскочил с козел и к барину. Нож выхватил.

— Мишку я заколол, барин. Теперь твоя пора — рассчитаться за Катюшу.

Барин слова не вымолвил — Михайлов нож прямо в сердце ему угодил. Упал барин замертво, и тело его Михайло в шахту бросил.

Михайлу на другой день задержали далеко от приисков, верст за сорок, судили и сослали на вечную каторгу.

А Катюша с горя да стыдобушки вовсе ума-разума лишилась. Говорят люди, место она себе все искала — по приискам ходила да по лесу, страшная, волосья нечесанны, оборватая.

Старателям жалко ее было, они ее кормили, согревали в балаганах. Так «медвежьим огрызком» ее и прозвали. Все просят: «Ты бы, медвежий огрызок, показала какую богатимую делянку! Знаешь, где золото лежит, высмотрела, ходячи по приискам».

Случилось, встретила Катюша старателей, поглядела на одного, — молоденький еще был, — отошла от балагана шага на два и ногой топнула:

— Здесь золото! — улыбнулась и ушла.

Старатели засмеялись, а тот — молоденький — тут же и пробу взял.

С первого ковша намылось двенадцать золотников.

К вечеру мужики с десятка возов песку взяли без мала фунт золота на пять паев.

Хватились Катюши, а ее и след простыл. Старатели отыскали в лесу, в больших камнях, в горе Катюшу и повезли по приискам.

Не всем Катюша место, где золото, указывала, — только ежели укажет, там и золоту быть. Все ей открыто было. Сила такая ей за ее загубленность была дадена.

И зимой по лесу она все бродила. Только не долго ей, голубушке, жить довелось. Старатели ехали в субботу домой и на дороге увидели — лежит Катюша, закоченела уже, и снегом ее занесло.

Всем селом хоронили старатели Катюшу, и не мало тут вою да слез пролито было над покойницей.

Помнят ее и до сей поры.