У старых владельцев, у Турчаниновых-то Петро да Марко в роду вперемежку ходили. Отец, например, Петро Маркыч, а сын Марко Петрович. У Демидовых тагильских, у тех Окинтей да Никита, а у этих Петро да Марко. Глянулось, видно. Мода така была. Нонешнего барчонка, кой в лета не вошел, тоже, слышь-ко, Марком кличут. Ну, это их дело. Рабочему человеку в том сласти мало. Петро ли, Марко, а все барин. Не к тому разговор, чтобы их имена разбирать.

А вот есть чуть не в самой середке нашей заводской дачи гора одна — Марков камень. Которые заводские и думают, будто по Марку Турчанинову этак гора прозывается. Любил, дескать, который-нибудь туда на охоту ездить, либо еще что. Ну только это напрасно говорят. Там вовсе, может, ни один Турчанинов и не бывал. Шибко глухо место, в болотах кругом. Не барско дело по эким местам бродить.

Название горы по другому Марку поставлено. Тайности тут никакой нету. Побывальщину эту мне покойный дедко сказывал. Он еще вовсе маленький был, когда случай тот вышел. Лет, поди, сто, а то и больше тому делу.

Была, слышь-ко, на заводах барыня Колтовская. Она тоже в девках-то Турчанинова была, а вышла замуж за какого-то генерала или там порутчика и стала Колтовская. Пошто она в Сысерти жила — овдовела али с мужем разошлась, про то мне неизвестно. Одно знаю — не про одну старинну барыню у нас в заводах речей нет, а про эту Колтовчиху помнят. Оставила, значит, следок. Которая девчонка или бабенка загуляла, про ту говорят: «Колтовчиху покрасить хочет».

Она, эта Колтовчиха-то, до того к мужику жадная была, что удивленье просто. Чисто сучка. Господишек, конечно, коло ее сколь хочешь. Известно, господское положение. Что им делать? Только этой барыне тех своих мужиков нехватало. Она и нашим братом, рабочим, который побаще[9] да поскладнее, не брезговала. Нет-нет, из Сысерти слышок дойдет: взяла, дескать, барыня нового кучера, а старого отставила. А уж все знали, в чем тут загвоздка. Только какое тут рабочему дело? Взяла и взяла. Дело подневольное, а все-таки не в гору человека нарядили. Посмеются еще так-то, а то и не подумают, что это, может, похуже горы.

И вот приезжает эта барыня Колтовская к нам в Полевской завод. Как раз о празднике дело было. У нас на Петра-Павла, известно, гулянка. И тогда она была. По случаю церкви, конечно, как Петропавловская она.

После службы церковной, почитай, весь завод на той вон горке, у старой плотники собирался. Там главная гулянка и была. Сперва робятишки бороться очнут, потом и до мужиков дойдет. Лучше того не знали, как силой похвастаться. Ну, и барам это, видно, к руке шло. Жаловали хороших борцов и всяко нахваливали.

Которые в медной горе ро́били шибко — ровно худые были, а сила у них в руках и в ногах большая. Фабричным супротив их неохота неустойку оказать. Самолучших против горы ставят. А тоже у их, у фабричных-то, силка была. Особо у кричных. У которого уж и грыжа настрогана, а подойди к нему, сунься. Крица-то, ведь она шесть пудов. Поворочай ее над огнем клещами. Как силе не быть.

Был в ту пору в кричной подмастерье один, Марком его звали. Чипуштанов ли как по фамилии, а прозвище у них было Береговики. Ох, и парень! В кого только уродился этот Марко Береговик! Высокой, ловкой, из себя чистяк, а сила в ем медвежья положена. Даром что молодой, а уж который год круг уносил. Никто против него устоять не мог.

Горе, конечно, обидно, что крична большину берет. Вот гора и сделала подвод — Онисима своего подставила. А тот Онисим у их, прямо сказать, урод в людях был. Мужик уже в годах и на грудь жаловался, а посмотреть на его — страшно. Согнулся, ссутулился, а все печатна сажень, и руки чуть не до полу, как клешни висят. Двадцать пять лет в горе выробил. Вот какой человек! Гора его — сгрызть не могла.

С этим Онисимом давно уже никто не боролся, да и сам он к этому не охотился. А тут подвели дело. Как, значит, самолучшие борцы выходить стали, Онисим напоследях и выкатился. Ну, побросал, конечно, всех, как котят. Крична кричит: «Невзачет Онисима! С эким зверем ни один человек не управится! Что его считать?» А гора свое: «Струсили, жженопятики! Каки у вас борцы после этого!» Однем словом, перекор пошел. Онисим стоит посередке круга, покашливает, потом и говорит: «Выходи, Маркушко. Охота мне узнать, как в тебе силка». А Марко отвечает: «Ну что же, попытаем нето, дядя Онисим. Я бы супротив тебя не вышел, как не твоя охота».

Вот и вышел Марко-то. Борются у нас, известно, в замок. И тогда этак же. У кого, значит, спина не хрустнет да ноги выдюжат. Ну, и сноровка тоже требуется. Марко супротив Онисима пожиже кажется, а ведь одолел. Это Марко-то. Из трех разов только раз под Онисимом побывал, а два раза его бросил. Молодой все ж таки. Куда старому! Крична, конечно, радуется, а гора кричит: «Неправильно боролись! Сызнова надо». Пошумели, конечно, а до драки не дошло. Сам, слышь-ко, Онисим, как поднялся с земли да прокашлялся, это дело утихомирил. «Чего, — кричит, — зря гаметь? Правильно все было. Никакой фальши от Марка не видел. И больше я бороться не буду. Попытал — хватит. Немолодое мое дело этим забавляться».

Тем дело и кончилось. Марко, значит, опять круг унес. Борцам выдали подарки, кому пояс, кому шапку, а Марку с Онисимом — по кафтану.

После этого пошли, конечно, в кабак. И Марка с собой ведут, а он, видишь, на вино невоздержной парень был да и молодой еще. Ему охота тут остаться, поглядеть, как девки-бабы хороводы поведут. Поплясать с ними, песенок попеть. Ну, опять же: как мужикам откажешь, раз круг унес? Уважить надо. Пошел с ними, а сам кричит: «Ты, Татьяна, не уходи! Сейчас оборочусь». Это он своей бабе. Недавно, слышь-ко, женился. Только первый год жили. Ласковая такая ему бабочка попалась, веселая. Они и миловались, прямо сказать, у людей на глазах. Другим бабам-девкам даже завидно было.

Не успели мужики до кабака дойти, подбежал барский казачок — Марка барыня требует. А она — барыня-то Колтовчиха — на круг из коляски своей глядела. Господишки, которые с ней из Сысерти приехали, тут же. И приказчик тут и все начальство заводско. Так и не пришлось Марку стаканчик пропустить. Подходит Марко к барыне, а она ему рубль серебряный подает. «На-ко, — говорит, — молодец. Жалую тебя из своих барских рук». Ну, Марко тоже знал, как ему поступать. Поклонился и говорит: «Покорнейше благодарим барыня. Рад стараться». А барыня так в него глазами и впилась. Прямо сказать, стыда у бабы нисколечко. Всякому видно. Один Марко этого не понял и норовит потихоньку отойти. А барыня видит, что он отодвигается, и говорит: «Подойди ближе, покажи руку», Марко подошел, конечно, и руку показывает, ладонью кверху. Барыня засмеялась, да и говорит: «Загни рукав!» Марко так и сделал, а она хвать его за руку. Щупает, слышь-ко, как вот ровно лошадь смотрит. Господишки тута же тянутся, бормочут промеж себя не по-русскому. Марку, конечно, обидно, что его так оглядывают, все ж таки виду не подает. Будто так и надо. Барыня велит ворот расстегнуть, грудь — плечо показать. Марко покраснел весь, зло его взяло, а все исполнил, как она требовала. Колтовчиха сохватала его рукой за плечо, похлопывает потихоньку, лотошит с господишками-то, а о чем — не разберешь. Только и слышно слово како-то. Вроде как Марку имя дает. Заводские наши бабешки, кои поближе стояли, зашушукали и над Татьяной уж надсмешки строят: «Твоего-то барыня в жеребцы выбрала. Кличку, слышь, ему новую придумала».

Татьяна — женщина молодая, совсем сказать — девчоночка. Сноровки у ней настоящей нет, как, значит, жить-то. Она возьми и зареви. Так, слышь-ко, голосом и завыла. Все одно как по покойнику. «Ой, да что же это, девоньки, деется…» Марко услышал, ревет кто-то. Поглядел, а это Татьяна. И барыня углядела, спрашивает приказчика — кто завыл? Приказчик сказывает, что это Маркова жена. «Привести сюда», — говорит барыня. Привели Татьяну, барыня и спрашивает: «Ты о чем?» А та с простоты и ляпни: «Бабы-де сказывают, будто Марка на конный завод берешь». Барыня этак усмехнулась, да и говорит: «Хорошо бабы придумали. Сама-то я, может, и не догадалась бы. На конном дворе и верно, конюхов надо помоложе да поздоровее. Твоего, пожалуй, возьму». Татьяна думает, и вправду это она сама барыню надоумила, хлоп ей в ноги: «Помилуй, барыня-сударыня! Не вели у меня Марка брать. Первый годок с им живем. Да и не умеет он у меня, с конями-то». — «Он, гляжу, и с тобой управиться не умеет. Вишь, как ты язык распустила при госпоже своей. Обоих вас поучить надо», — говорит барыня и приказчику наказ дает: «Ты эту ко мне в горничные доставь. Завтра же с утра чтоб отправлена была. Вон она как щеки наела. Устиньюшка моя живо обобьет лишне-то… А ты, молодец, что же жену свою не учишь?» — спрашивает барыня у Марка.

Тот и без того изорвался весь. То скраснеет, то побелеет. Стыдно ему перед народом, как его Колтовчиха оглядывала, за голо тело рукой хватала, а тут еще Татьяна сглупа на смех поставила. Так бы ровно весь свет расшиб. Он и хватил Татьяну-то по уху. Та так и покатилась. А бабешки, которые Татьяну подтравили, — есть ведь между их стервы-то, — сейчас же заойкали: «Ой, убил! Ой, убил!» Марко глядит — и верно, лежит Татьяна белехонька, глаза закрыла и дыханья нет. А барыня на него же: «Это еще что за нежности! Разбаловал бабенку, ударить ее нельзя!» Тут Марко и не стерпел. Сгреб ее, барыню-то Колтовчиху, за волосья да как мякнет на землю. Только каблуки сбрякали. А он еще в рожу ей ногой-то.

Ну, тут суматоха поднялась. Господишки на Марка бросились, стражник шашку свою вытащил. А барыня знай визжит: «Живьем берите! Живьем берите!» Господам, конечно, не под силу этого человека живьем захватить За пожарниками кинулись, а други опять в кабак побежали за народом. Выбежали пожарники, а народ им наперерез бежит, и Онисим впереди всех. Заздыхался весь, а сам заплотиной машет. Сажени, поди, три заплотина-то. «Зарежу, — кричит, — кто Маркушку пальцем заденет!» Ну, господишки видят, дело худое, наутек надо. Только один возьми да и пальни в Онисима. И ведь что ты думаешь, попал, собачье мясо, в самую жилку! Онисим сразу носом в землю и не встал больше. Экой могутный человек был. Гора его не сжевала, а от пульки сразу кончился.

Народ видит, Онисима убили — пуще того остервенился. За баринком-то тем, который в Онисима стрелил, побегли. А тот на лошадь да по сысертской дороге. Барыня и другие господишки туда же упалили, а приказчик да начальство разбежались и неизвестно где прихоронились. Ну, пожарникам, конечно, бока намяли. Двух вовсе досмерти благословили, а которых изувечили. Не любил их народ, пожарников-то. Они, вишь, первые прихвостни у начальства были и народ в пожарной пороли. Их за это и помяли.

Через день либо через два суд-расправа в заводе началась. Городское начальство наехало, солдат пригнали. В перву голову стали Марка Береговика искать. Барыня тоже прикатила. Уж как только она не старалась! И грозилась и всяко людей улещала, чтоб показали, где Марка искать. Нет, ничего не вышло. Все в один голос говорят: «Откуда нам знать? Убежал куда-то и Татьяну свою уволок». Побились-побились так-то, ничего не узнали. С тем и уехали. Ну, конечно, драли кого доходя, а Марка с Татьяной в бега списали и по всем местам бумажку дали, — не поймают ли где, значит. А он, Марко-то, в нашей же даче и жил. Многие огневщики про это знали. Только против народа боялись. Сами же, слышь-ко, оповестят Марка: «На тебя-де облава собирается. Поберегись». Марко с Татьяной перейдут куда-нибудь, а как облава кончится, опять на свое место возвратятся. У них избушка в полугоре, у ключвка, была срублена. Небольшая избушечка, вроде покосного балагашка.

Три зимы тут Марко выжил. Все ему охота было Колтовчиху где на дороге застукать. Только она тоже умная оказалась. После того случаю вовсе не стала никуда ездить. Когда в город случится, так с ней народу — как в поход какой. А в лес либо на пруду покататься, как раньше было, — ни-ни. Она, видать, знала, что Марко ее подстерегал где-то недалеко. Корила всех. Неверные, дескать, вы слуги. Разбойников в лесах укрываете. Где у вас Марко Береговик? Кто его кормит? Каждый, понятно, отговаривался, как умел, а многие знали.

Потом уж Марко с Татьяной ушли. У них, сказывали, ребенок родился. Ну, где же с дитем в лесу жить! Хлопотно. Они и подались в Сибирь, на вольные земли. Колтовчихе об этом сказывали, да она не поверила. «Не заманите, — говорит, — меня в лес!» И тоже убралась куда-то с наших заводов.

А гора, где у Марка избушка стояла, так с той поры и зовется — Марков камень.