Пошли раз двое наших заводских траву смотреть. А покосы у них дальние были. За Северушкой где-то. Верст, поди, десять, а то все пятнадцать до того места.

День праздничный был, и жарко страсть. Парун чистый. А оба в горе ро́били, на Гремушках то-есть. Малахит-руду добывали, лазоревку тоже. Ну, когда и королек с витком попадали и там протча, что пойдет.

Один-от молодой парень был, неженатик, а уж в глазах у него зеленью отливать стало. Другой постарше. Этот и вовсе изробленной. В глазах зелено, в волосах и по щекам будто зеленый налет. И кашлял завсё тот человек.

В лесу-то хорошо. Пташки поют — радуются, от земли воспаренье, дух легкий, их, слышь-ко, и разморило. Дошли до Красногорского рудника. Там тогда железну руду добывали. Легли, значит, наши-то на травку под рябиной да сразу и уснули. Только вдруг молодой-то, ровно его кто под бок толкнул, — проснулся. Глядит, а перед ним на грудке руды у большого камня женщина какая-то сидит. Спиной к парню, а по косе видать — девка. Коса ссиза-черная и не как у наших девок болтается, а ровно прилипла к спине. На конце, слышь-ко, ленты, не то красные, не то зеленые. Сквозь свитеют и тонко этак позванивают, будто листовая медь. Дивится парень на косу, а сам дальше примечает. Девка небольшого росту, из себя ладная и уж такое крутое колесо — на месте не посидит. Вперед наклонится, ровно у себя под ногами ищет, то опять назад откинется, на тот бок изогнется, на другой. На ноги вскочит, руками замашет, потом опять наклонится. Одним словом, артуть-девка. Слыхать, лопочет что-то, а по-каковски — неизвестно и с кем говорит — не видно. Только со смешком все. Весело, видно, ей.

Парень хотел было слово молвить, вдруг его как по затылку стукнуло, в пот нальне[2] бросило: «Мать ты моя, да ведь это сама хозяйка! Ее одёжа-то. Как я сразу не приметил? Отвела глаза косой-то своей».

А одёжа, и верно, такая, что другой на свете не найдешь. Из шелкового малахиту, слышь-ко, платье. Сорт такой бывает. Камень, а на глаза, как шелк, хоть рукой погладить.

«Вот, — думает парень, — беда! Как бы только ноги унести, пока не заметила». От стариков он, вишь, слыхал, что хозяйка эта, малахитница-то, любит над человеком мудровать.

Только подумал так-то, она и оглянулась. Весело на парня глядит, зубы скалит и говорит шуткой:

— Ты что же, Степан Петрович, на девичью красу даром глаза пялишь? За погляд-то ведь деньги берут. Иди-ка сюда поближе. Поговорим маленько.

Парень испужался, конечно, а виду не оказывает. Крепится. Хоть она и тайна сила, а все ж таки девка. Ну, а он парень, — ему, значит, и стыдно перед девкой обробеть.

— Некогда, — говорит, — мне разговаривать. Без того проспали, а траву смотреть пошли.

Она посмеивается, а потом и говорит:

— Будет тебе наигрыш вести. Иди, говорю, — дело есть.

Ну, парень видит — делать нечего. Пошел к ней, а она рукой маячит, — обойди де руду-то с другой стороны. Он обошел и видит, ящерок тут несчисленно. И все, слышь-ко, разные. Одне, например, зеленые, други голубые, которые в синь впадают, а то как глина либо песок с золотыми крапинками. Одни как стекло либо слюда блестят, а другие как трава поблеклая, а которые опять узорами изукрашены.

Девка смеется.

— Не расступи, — говорит, — мое войско, Степан Петрович. Ты вон какой большой да тяжелый, а они у меня маленьки. — А сама ладошками схлопала, ящерки и разбежались, дорогу дали.

Вот подошел парень поближе, остановился, а она опять в ладошки схлопала да и говорит, и все смехом, слышь-ко:

— Теперь тебе ступить некуда. Раздавишь какую мою слугу — беда будет.

Он поглядел под ноги, а там и земли незнатко. Все ящерки-то сбились в одно место, — как пол узорчатый под ногами стал. Глядит Степан — батюшки, да ведь это рудка медна! Всяких сортов и хорошо отшлифована. И слюдка тут же, и обманка, и блески всяки, кои на малахит походят.

— Ну, теперь признал меня, Степанушко? — спрашивает малахитница, а сама хохочет-заливается. Потом, мало погодя, и говорит: — Ты не пужайся. Худого тебе не сделаю.

Парню забедно[3] стало, что девка над ним насмехается да еще слова такие говорит. Сильно он осердился, закричал даже:

— Кого мне бояться, коли я в горе ро́блю!

— Вот и ладно, — отвечает малахитница, — мне как раз такого и надо, который никого не боится. Завтра, как в гору спускаться будет тут ваш заводской приказчик, ты ему и скажи. Да смотри, не забудь слов-то: «Хозяйка, мол, медной горы заказывала тебе, душно́му козлу, чтобы ты с Красногорского рудника убирался. Ежели еще будешь эту мою железну шапку ломать, так я тебе всю медь в Гумешках туда спущу, что никак ее не добыть».

Сказала это и прищурилась:

— Понял ли, Степанушко? В горе, говоришь, работаешь, никого не боишься? Вот и скажи приказчику, как я велела, а теперь иди да тому, который с тобой, ничего, смотри, не говори. Изробленный он человек, что его тревожить да в это дело впутывать! И так вон лазоревке сказала, чтобы она ему маленько пособила.

И опять похлопала в ладошки, и все ящерки разбежались. Сама тоже на ноги вскочила, прихватилась рукой за камень, подскочила и тоже, как ящерка, побежала по камню-то. Вместо рук-ног лапы у нее зеленые стали, хвост высунулся, по хребтине до половины черная полоска, а голова человечья. Забежала на вершину, оглянулась и говорит:

— Не забудь, Степанушко, как я говорила. Велела, мол, тебе — душно́му козлу — с Красногорки убираться. Сделаешь по-моему, замуж за тебя выйду.

Парень даже сплюнул вгорячах:

— Тфу ты, погань такая! Чтоб я на ящерке женился!

А она видит, как он плюется, и хохочет.

— Ладно, — кричит, — потом поговорим. Может, и надумаешь?

И сейчас же за горку, только хвост зеленый мелькнул.

Парень остался один. На руднике тихо, слышно только, как за грудкой руды другой-то похрапывает. Разбудил его. Сходили на свои покосы, посмотрели траву, к вечеру домой воротились, а у Степана одно на уме: как ему быть? Сказать приказчику такие слова — дело немалое, а он еще, и верно, и душно́й был — гниль кака-то в нутре у него, сказывают, была. Не сказать тоже боязно. Она ведь хозяйка. Какую хошь руду может в обманку перекинуть. Выполняй тогда уроки-то. А хуже того, стыдно перед девкой хвастуном себя оказать. Думал, думал, насмелился: «Была не была, сделаю, как она велела».

На другой день поутру, как у спускового барабана народ собрался, приказчик заводской подошел. Все, конечно, шапки сняли, молчат, а Степан подходит и говорит:

— Видел я вечером хозяйку медной горы, и заказывала она тебе сказать. Велит-де она тебе, душно́му козлу, с Красногорки убираться. Ежели ты ей эту железну шапку спортишь, так она всю медь на Гумешках туда спустит, что никому не добыть.

У приказчика даже усы затряслись:

— Ты что это? Пьяный а ли ума лишился? Какая хозяйка? Кому ты такие слова говоришь? Да я тебя в горе сгною!

— Воля твоя, — говорит Степан, — а только так мне велено.

— Выпороть его, — кричит приказчик, — да спустить в гору и в забое приковать! А чтобы не издох, давать ему собачьей овсянки и уроки спрашивать без поблажки. Чуть что — драть нещадно.

Ну, конечно, выпороли парня и в гору. Надзиратель рудничной, — тоже собака не последняя, — отвел ему забой хуже некуда. И мокро тут, и руды доброй нет, давно бы бросить надо. Тут приковали Степана на длинную цепь, чтобы, значит, работать можно было. Известно, какое время было, — крепость. Всяко галились над человеком. Надзиратель еще и говорит: «Прохладись вот тут маленько. А уроку с тебя будет чистым малахитом столько-то», и назначил вовсе несообразное.

Делать нечего, как отошел надзиратель, стал Степан каёлкой помахивать; а парень все ж таки проворной[4] был. Глядит, — ладно ведь. Так малахит и сыплется, ровно кто его руками подбрасывает. И вода куда-то ушла из забоя. Сухо стало.

«Вот, — думает, — хорошо-то! Вспомнила, видно, обо мне хозяйка». Только подумал, вдруг звосияло. Глядит, а хозяйка тут, перед ним.

— Молодец, — говорит, — Степан Петрович. Можно чести приписать[5]. Не испужался душного козла. Хорошо ему сказал. Пойдем, видно, мое приданое смотреть. Я тоже от своего слова не отпорна.

А сама принахмурилась, ровно ей это нехорошо. Схлопала в ладошки — ящерки набежали, со Степана цепь сняли, а хозяйка им распорядок дала:

— Урок тут наломайте вдвое. И чтобы на отбор малахит был, шелкового сорта. — Потом Степану говорит: — Ну, женишок, пойдем смотреть мое приданое.

И вот пошли. Она впереди, Степан за ней. Куда она идет, все ей открыто. Как комнаты большие под землей стали, а стены у них разные. То все зеленые, то желтые с золотыми крапинками. На которых опять цветы медны. Синие тоже есть, лазоревы. Однем словом, изукрашено, что и сказать нельзя. И платье на ней — на хозяйке-то — все время меняется. Вот оно блестит, будто стекло, и вдруг полиняет, а то алмазной осыпью заблестит, либо скрасна-медным станет, потом опять шелком зеленым отливает. Идут-идут, остановилась она.

— Дальше, — говорит, — на многие версты желтяки да серяки с крапинкой пойдут. Что их смотреть? А это вот под самой Красногоркой мы. Тут у меня после Гумешек самое дорогое место.

И видит Степан агромадную комнату, а в ней постеля, столы, тубареточки, все из корольковой меди. Стены малахитовы с алмазом, а потолок тёмнокрасный под чернетью, а на ем цветки медны.

— Посидим, — говорит, — тут, поговорим.

Сели это они на тубареточки, малахитница и спрашивает:

— Видал мое приданое?

— Видал, — говорит Степан.

— Ну, как теперь насчет женитьбы?

А Степан и не знает, как отвечать. У него, слышь-ко, невеста была. Хорошая девушка, сиротка одна. Ну, конечно, против малахитницы где же ей красотой равняться! Простой человек, обыкновенный. Помялся, помялся Степан, да и говорит:

— Приданое у тебя царям впору, я человек рабочий, простой.

— Ты, — говорит, — друг любезный, не вихляйся. Прямо говори, берешь меня замуж али нет? — И сама вовсе принахмурилась.

Ну, Степан и ответил напрямки:

— Не могу, потому другой обещался.

Молвил так-то и думает: огневается теперь. А она вроде обрадовалась даже и веселая стала.

— Молодец, — говорит, — Степанушко! За приказчика тебя похвалила, а за это вдвое похвалю. Не обзарился ты на мои богатства, не променял свою Настеньку на каменну девку.

А у парня, верно, невесту-то Настей звали.

— Вот, — говорит, — тебе подарочек для твоей невесты, — и подает большую малахитову шкатулку. А там, слышь-ко, всякой женской прибор. Серьги, кольца и протча, что даже не у всякой богатой невесты бывает.

— Как же, — спрашивает парень, — я с эким местом наверх поднимусь?

— Об этом не печалься. Все тебе будет устроено и от приказчика тебя вызволю, и жить безбедно будешь со своей молодой женой, только вот тебе мой сказ — обо мне, чур, потом не вспоминай. Это третье тебе мое испытание будет. А теперь давай поешь маленько.

Схлопала опять в ладошки, набежали ящерки — полон стол установили. Накормила она его щами хорошими, пирогом рыбным, бараниной, кашей и протчим, что по русскому обряду полагается. Потом и говорит:

— Ну, прощай, Степан Петрович, смотри не вспоминай обо мне.

А у самой слезы. Она это руку подставила, а слезы кап-кап и на руке зернышками застывают. Полнехонька горсть.

— На-ко вот, возьми на разживу. Люди большие деньги за эти камешки дают. Богатой будешь, — и подает ему.

Камешки холодные, а рука, слышь-ко, горячая, как есть живая, и трясется маленько.

Степан принял камешки, поблагодарил за все, поклонился ей низко и спрашивает:

— Куда мне итти? — А сам тоже невеселой стал.

Она указала перстом, перед ним и открылся ход, как штольня, и светло в ней, как днем. Пошел Степан по этой штольне, — опять всяких земельных богатств нагляделся и пришел как раз к своему забою. Пришел, штольня и закрылась, и все стало по-старому. Ящерка прибежала, цепь ему на ногу приладила, шкатулка с подарками вдруг маленькая стала, Степан и спрятал ее за пазуху.

Вскоре надзиратель рудничной подошел. Посмеяться ладил, а видит, у Степана поверх урока наворочено, и малахит, слышь-ко, отбор, сорт-сортом. «Что, — думает, — за штука? Откуда это он наломал?» Полез в забой, осмотрел все, да и говорит:

— В эком-то забое всякой дурак сколь хошь наломает!

И распорядился перевести Степана в другой забой, а в этот своего племянника поставил.

На другой день стал Степан работать, а малахит сам так и отлетает, да еще королек с витком попадать стали, а у того, у племянника-то, — скажи на милость, — ничего доброго нет, все обальчик[6] да обманка идет. Тут надзиратель и сметил дело. Побежал к приказчику. Так и так, обсказал все.

— Не иначе, — говорит, — что Степан душу нечистой силе продал.

Приказчик на это и говорит:

— Это его дело, кому он душу продал, а нам свою выгоду поиметь надо. Пообещай ему, что на волю выпустим, пущай только малахитну глыбу во сто пуд найдет.

Велел все ж таки приказчик-от расковать Степана и приказ такой дал на Красногорке — работы прекратить.

— Кто, — говорит, — его знает! Может, этот дурак от ума тогда говорил. Да и руда там с медью пошла, только чугуну порча.

Надзиратель объявил Степану, что от него требуется, а тот ответил:

— Кто от воли откажется? Буду стараться, а найду ли — это уж как счастье мое подойдет.

Вскорости нашел им Степан глыбу такую. Выволокли ее наверх. Гордятся — вот-де мы какие, а Степану воли не дали. О глыбе написали барину, тот и приехал из самого, слышь-ко, Сам-Петербурху. Узнал, как дело было, и зовет к себе Степана.

— Вот что, — говорит, — даю тебе свое дворянское слово отпустить тебя на волю, ежели ты мне найдешь таки малахитовы камни, чтобы, значит, из их вырубить столбы не менее пять сажен в долину́.

Степан отвечает:

— Меня уж раз так-то оплели. Ученой я ноне. Сперва вольную пиши, потом стараться буду, а что выйдет — увидим.

Барин, конечно, закричал, ногами затопал, угрожать стал, а Степан одно свое:

— Чуть было не забыл: невесте моей тоже вольную пропиши, а то что это за порядок, — сам буду вольный, а жена в крепости.

Барин видит, парень не мягкой. Написал ему актову бумагу, печать приложил.

— На́, — говорит, — только старайся, смотри.

А Степан все свое:

— Это уж как счастье поищет.

Нашел, конечно, Степан-от. Что ему, коли он все нутро горы вызнал и сама хозяйка ему пособляла! Вырубили из этой малахитины столбы, каки им надо, выволокли наверх, и барин их на приклад в саму главну церкву в Сам-Петербурхе отправил. А глыба та, которую Степан сперва нашел, и посейчас в нашем городу[7], говорят, находится. Как редкость ее берегут.

С той поры Степан на волю вышел, а в Гумешках после того ровно все богатство пропало. Много-много лазоревка вдет, а больше обманка, о корольке с витком и слыхом не слыхать стало, и малахит ушел, вода до́лить[8] приняла. Так с той поры Гумешки на убыль и пошли, а потом их и вовсе затопило. Говорили, что это хозяйка огневалась. За столбы-то, слышь-ко, что их в церкву поставили. А ей это вовсе ни к чему.

Степан тоже счастья в жизни не поимел. Женился он, семью завел, дом обстроил, все как следует. Жить бы ровно да радоваться, а он невеселый стал и здоровьем хе́знул. Так на глазах и таял.

Хворый-то придумал дробовичок завести и на охоту повадился. И все, слышь-ко, к Красногорскому руднику ходит, а добычи домой не носит. В осенях ушел так-то, да и с концом. Вот его нет, вот его нет, куда девался? Сбили, конечно, народ, давай искать. А он, слышь-ко, на руднике у высокого камня мертвый лежит, ровно улыбается, и ружьечко у него тут же в сторонке валяется, не стреляно из него. Которые люди первые набежали, сказывали, что около покойника ящерку зеленую видели, — да такую, слышь-ко, большую, каких и вовсе в наших местах не бывает. Сидит будто над покойником, голову подняла, а слезы у ней так и каплют. Как люди ближе подбежали, она — на камень, только ее и видели. А как покойника домой привезли да обмывать стали, — глядят — у него одна рука накрепко зажата и чуть видны из нее зернышки зелененькие. Полнехонька горсть. Тут один знающий случился, поглядел сбоку на зернышки и говорит:

— Да ведь это медный изумруд! Редкостный камень, дорогой. Целое богатство тебе, Настасья, осталось, на весь век хватит. Откуда только у него эти камешки?

Настасья, жена-то его, объясняет, что никогда покойник ни про каки таки камешки не говаривал. Шкатулку вот дарил ей, когда еще женихом был. Большую шкатулку малахитову. Много в ей всякого добренького, а таких камешков нету. Не видывала.

Стали те камешки из мертвой Степановой руки доставать, а они рассыпались в пыль. Так и не дознались в ту пору, откуда они у Степана были. Копались потом на Красногорке. Ну, руда и руда, бурая с медным блеском. Потом уж кто вызнал, что это у Степана слезы хозяйки медной горы были. Не продал их, слышь-ко, никому, тайно от своих сохранял, с ними и смерть принял. А?

Вот она, значит, какая медной горы хозяйка.

Худому с ней встретиться — горе, и доброму — не радость.