Был в Полевой приказчик, Северьян Кондратыч. Ох, и лютой, ох, и лютой! Такого как заводы стоят не бывало. Из собак собака. Зверь.

В заводском деле он, слышь-ко, вовсе не мараковал, а только мог человека бить. Который рабочий послабже, так Северьян такого с одного разу с ног сшибал. И не орудией какой, а так — голоруком. В Семеновском полку, сказывали, служил. Понимай, значит, какой был. Хоть по Митрофанычу нашему. В огневщиках-то который на Столбу-горе. Тоже попади Митрофанычу пьяному под руку — не стерпишь, как ударит. Чорт чортом, Христос с им, даром что старик. Только Митрофаныч-то вовсе в недавние годы в том полку служил, а прежде народ там еще крупнее был. Ровно лесины в ряду-то стоят. Глядеть на их — шея заболит.

Северьян в этом полку в офицерах и служил. Из бар он — Северьян-от. Свои деревни, слышь-ко, имел, да всего решился. А все из-за лютости своей. Сколько-то человек он до смерти забил, да еще которых из чужого владенья. Ну, огласка и вышла, прикрыть никак невозможно. Суд да дело — Северьяна и присудили в Сибирь либо на здешние заводы. А Турчаниновым — владельцам — это к сличью пришлось. Им такого убойцу подавай. Сразу назначили Северьяна в Полевую: «Сократи, сделай милость, тамошний народ. Ежели и убьешь кого, на суд тебя тут никто не потянет. Лишь бы потише народ стал, а то он вон что вытворять придумал». А в Полевой перед этим старого-то приказчика на калену болванку посадили, да так, что он в одночасье помер. Драли, конечно, за приказчика-то. Только виноватого не нашли. «Никто его не садил. Сам сел. Угорел, может, либо затменье на него нашло. Хватились поднять его с болванки, уж весь зад до нутра испортило. Такая, видно, воля божья, чтоб ему сзаду смерть принять».

По этому случаю владельцам заводским и понадобилось рыкало-зыкало, чтоб народ испужать.

Вот и стал у бойца Северьян нашим заводским приказчиком. Он, слышь-ко, смелый был, а все ж таки понимал, — завод не деревня, больше опаски требует. Народ, вишь, завсегда кучкой, место тесное да еще у огня. Всякий с орудией какой-нибудь… Клещами двинуть может, молотком садануть, сгибнем либо полосой брякнуть, а то и плахой ахнут. Очень даже просто. Могут и в валок либо в печь головой сунуть. Угорел-де, подошел близко, его и затянуло. Поджарили же того приказчика!

Северьян и набрал себе обережных. Откуда только выкопал. Один другого могутнее да отчаяннее. Братцы-хватцы из Шатальной волости. С этой оравой и ходил по заводу. Впереди сам идет. В руке плетка в два перста толщиной, с подвитым кончиком. В кармане пистолет, на четыре ствола заряженный. Пистончики надеты, только из кармана выдернуть. За Северьяном шайка идет. Кто с палкой, кто с саблей, а кто с пистолетом тоже. Чисто Иван Грозный в поход срядился.

Первым делом уставщика спрашивает: «Кто худо робит?» Тот уж знает, что ладно про всех сказать нельзя, сам под плетку попадешь — потаковщик-де. Вот и начинает уставщик вины выискивать. На ком по делу, на ком — по насердке, а на ком и вовсе зря. Лишь бы от себя плетку отвести. Наговорит так-то на людей, приказчик и примется лютовать. Сам, слышь-ко, бил. Хлебом его не корми, любил над человеком погалиться. Такой уж характер имел. Убойца, о днем словом.

В медну гору сперва все же таки не спущался. Без привычки-то под землей страшно, хоть кому доведись. Главная причина — потемки, а свету не прибавишь. Хоть сам владелец спустись, ту же блёндочку дадут. Разбери, горит она а ли так только вид дает. Ну, и мокреть тоже. И народ в горе вовсе потерянный. Такому что жить, что умирать — все едино. Безнадежный народ, самый для начальства беспокойный. И про то Северьян слыхал, что у медной горы своя хозяйка есть. Не любит будто она, как под землей над человеком измываются. Вот Северьян и побаивался. Потом насмелился. Со всей своей шайкой в гору спустился. С той поры и пошло. Ровно еще злости в Северьяне прибавилось. Раньше руднишных драли завсегда наверху, а теперь нову моду придумали. Приказчик плетью и чем попало прямо в забое народ бьет. Да каждый день в гору повадился, а распорядок у него один — как бы побольше людям худо сделать. Который день много народу изобьет, в тот и веселее. Расправит усы свои да и хрипит руднишному смотрителю: «Ну-ко, старый хрыч, приготовь к подъему! Пообедать пора, намахался».

С неделю от так-то хозяевал в горе́. Потом случай и вышел. Только сказал руднишному смотрителю: «Готовь к подъему!» — вдруг голос, да так звонко, будто где-то совсем близко: «Гляди, Северьянко, как бы подошвы деткам своим на помин не оставить!» Приказчик схватился — кто сказал. Повернулся на голос, да и повалился, чуть ноги не переломал. Оне у него как прибитые стали. Еле от земли оторвал. А голос женский. Сумленье тут приказчика и взяло, а все ж таки виду не показывает. Будто ничего не слыхал. Северьянова шайка тоже молчит, а видать, приуныла. Эти сразу сметили: сама погрозилась. Одно невдомек — о подошвах разговор.

Вот ладно. Перестал приказчик в гору лазать. Вздохнули маленько руднишные, только не надолго. Приказчику, вишь, стыдно — вдруг рабочие тот голос слышали да теперь и посмеиваются про себя: струсил-де Северьян. А это ему хуже ножа, как он завсегда похвалялся — никого не боюсь. Приходит так-то в прокатную, а там кричат: «Эй, подошвы береги!» Это у них присловье такое. Упредить, значит, кто зазевался. А приказчик свое думает: «Они надо мной смеются». Шибко его тем словом укололо. Не стал и человека искать, который про подошвы кричал. Даже никого на тот раз не избил, а стал посередке прокатной да и говорит своей-то орде: «Что-то мы давненько в горе не были. Надо там за порядком доглядеть. Туда сейчас пойдем».

Спустились в гору. И такая на приказчика злость накатила, как еще не бывало. Походя всех лупит. Все ему показать-то охота, что никого не боится. И вот опять тот же голос: «Другой раз, Северьянко, тебя упреждаю. Пожалей своих малолетков. Подошвы им только оставишь!»

Приказчик на голос повернулся и повалился, как тот раз. Ноги от земли оторвать не может. Глядит, а оне чуть не на вершок в породу вдавились, хоть каёлкой обивай. Вырвал все ж таки, только сапоги спереду оскалились, — подошвы отстали. Притих приказчик, а как наверх поднялись, опять осмелел. Спрашивает своих-то: «Вы слыхали что в шахте?» Те говорят: «Слыхали». — «А видели, как ноги у меня прилипли?» — «Видели» — отвечают. «Как думаете, что это?» Ну, те мнутся, понятно, потом один выискался и говорит: «Не иначе, это медной горы хозяйка тебе знак подает. Грозится вроде, а чем — непонятно». — «Так вот, — говорит Северьян, — слушайте, что я скажу. Завтра, как свет, в гору приготовьтесь. Я им покажу, как меня пужать да бабенку в горе прятать! Все штольни-забои облазаю, а бабенку ту поймаю и вот этой плеткой с пяти раз дух из нее вышибу. Слышали?»

И дома перед женой этак же похваляется. Та, женским делом, в слезы: «Ох да ох, поберегся бы ты, Северьянушко! Хоть бы попа позвал, чтоб он тебя оградил». И верно, попа позвала. Тот попел-почитал, образок Северьяну на шею повесил, пистолет водичкой покропил да и говорит: «Не беспокойся, Северьян Кондратич, а в случае чего читай «Да воскреснет бог».

На другой день на свету вся приказчикова шайка к спуску явилась. Помучнели все, один приказчик гоголем похаживает. Грудь выставил, плечи поднял, и глядят — сапоги на нем новешенькие, как зеркало блестят. А Северьян плеткой по сапожкам похлопывает и говорит: «Еще раз оборвут подошвы, так покажу руднишному смотрителю, как грязь разводить. Не погляжу, что он двадцать лет в горе служит, спущу и ему шкуру. А вы первым делом старайтесь бабенку эту углядеть. Кто ее поймает — тому пятьдесят рублей награда».

Спустились, значит, в гору и давай везде шнырить. Приказчик, как обыкновенно, впереди, а орава за ним. Ну, в штольнях-то узко, они цепочкой и растянулись один за другим. Вдруг приказчик видит — впереди кто-то маячит. Так себе легонько идет, блёндочкой помахивает. На повороте видно стало, что женщина. Приказчик заорал: «Стой!» — а она будто и не слыхала. Приказчик за ней бегом, а его верны слуги не шибко торопятся. Дрожь на их нашла. Потому, видят, неладно дело: сама это. А назад податься тоже не смеют — Северьян досмерти забьет. Приказчик все вперед бежит, а догнать не может. Лается, конечно, всяко, грозится, а она и не оглянется. Народу в той штольне ни души. Вдруг женщина повернулась, и сразу светло стало. Видит приказчик — перед ним девица красоты неописанной, а брови у ней сошлись и глаза как уголья. «Ну, — говорит, — давай рассчитаемся, убойца! Я тебя упреждала — перестань, а ты что? Похвалялся меня плеткой с пяти раз забить? Теперь что скажешь?»

А Северьян вгорячах кричит: «Хуже сделаю! Эй, Ванька, Ефимко, хватай девку, волоки ее сюда, стерву!» Это он своим-то слугам. Думает, тут они, близко, а сам чует — ноги у него опять к земле прилипли. Уж не тем голосом закричал: «Эй, сюда!» А девица ему и говорит: «Ты глотку-то не надрывай. Твоим слугам тут ходу нет. Их и в живых-то сейчас многих не будет». И легонько этак рукой помахала. Как обвал сзади послышался, и воздухом рвануло. Оглянулся приказчик, а за ним стена — ровно никакой штольни и не было. «Теперь что скажешь?» — спрашивает хозяйка. А приказчик, — он шибко ожесточенный был да и попом обнадеженный, — выхватил свой пистолет: «Вот что скажу!» — и хлоп из одного ствола в хозяйку-то. Та пульку рукой поймала, в коленко приказчику бросила и тихонько молвила: «До этого места нет его». Как приказ отдала. И сейчас же приказчик по самое колено зеленью оброс. Ну, тут он, понятно, взвыл: «Матушка-голубушка, прости, сделай милость. Внукам-правнукам закажу. От места откажусь. Отпусти душу на покаянье!» А сам ревет, слезами уливается. Хозяйка даже плюнула. «Эх, ты, — говорит, — погань, пустая порода! И умереть не умеешь. Смотреть на тебя — с души воротит». Повела рукой, и приказчик по самую маковку зеленью зарос, как глыба большая на его месте стала. Хозяйка подошла, чуть задела рукой, глыба и свалилась. Провела хозяйка рукой по нижней-то стороне и сама как растаяла. Темно стало.

А в горе, слышь-ко, переполох. Ну как же — штольня обвалилась, а туда приказчик со всей своей свитой ушел. Не шутка дело. Народ согнали. Откапывать стали. Наверху суматоха тоже поднялась. Барину в Сысерть нарочного послали. Горное начальство из городу на другой день прикатило.

Дня через два отрыли приказчиковых-то слуг. И вот диво! Которые хуже-то всех были, те все мертвые, а кои хоть маленько стыд имели, те только изувечены. У кого ребра подавлены, у кого руки-ноги поломало. А этот, который про хозяйку-то приказчику говорил, и вовсе пустяком отошел. Ему только три перста, и то на левой руке, отдавило.

Всех нашли, только приказчика нету. Потом уж докопались до какого-то неведомого забоя. Глядят, а на середине глыба малахиту отворочена лежит. Стали оглядывать ее и видят, — с одного-то конца она шлифована. Что, думают, за чудо? Кому тут малахит шлифовать? Стали хорошенько разглядывать, да и увидели — по середине шлифованного места две подошвы сапожные. Новехоньки подошвы-то. Все гвоздики на них видно. В три ряда.

Довели об этом до барина, а тот уж старик тогда был, в шахту давно не спускался, а поглядеть охота. Велел вытаскивать глыбу, как есть. Сколько тут битвы было! Подняли все-таки. Старый барин как увидел подошвы, так даже в слезы ударился: «Вот-де какой у меня верный слуга был!» Потом и говорит: «Надо это тело из камня вызволить и с честью похоронить». Послали сейчас же на Мрамор за самым хорошим камнерезом. А там тогда Костоусов на славе был. Из камня цепочки цельные вытачивал, яичную скорлупку пустую из камня делал. Ну, и другие штуки такие. Одним словом, мастер. Привезли его. Барин и спрашивает: «Можешь ты тело из камня вызволить и чтоб тела не испортить?» Мастер оглядел глыбу и говорит: «А кому обой будет?» — «Это, — говорит барин, — уж в твою пользу, и за работу заплачу, не поскуплюсь». — «Что ж, — говорит, — постараться можно. Главное дело, материал шибко хороший. Редко такой и увидишь. Одно горе — дело наше мешкотно. Если сразу до тела обивать, дух, я думаю, смрадный пойдет. Сперва, видно, надо оболванить, а это малахиту потеря». Барин даже огневался на эти слова: «Не о малахите, — говорит, — думай, а как тело моего верного слуги без пороку добыть». — «А это, — отвечает мастер, — кому как». Он, вишь, вольный, Костоусов-то, был. Ну, и разговор у него такой.

Срядились все ж таки с барином. Стал Костоусов мертвяка добывать. Оболванил сперва, малахит домой увез. Потом стал до тела добираться. И ведь что? Не оказалось тела-то. Вместо Северьяна пустая порода одна. Где тело либо одежда были, там все пустая порода, а кругом малахит первосортный.

Барин все ж таки эту пустую породу велел похоронить, как человека. А мастер Костоусов жалел: «Знатье бы, — говорит, — так надо бы глыбу сразу на распил пустить. Сколько добра сгибло из-за приказчика-то, а от него, вишь, что осталось! Одне подошвы!»