Жил на заводе мужик один. Левонтьем его звали. Старательный такой мужичок, безответный. Смолоду его в горе держали, на Гумешках то-есть. Медь добывал. Так под землей все молодые годы и провел. Как червяк, в земле копался. Свету не видел, позеленел весь. Ну, дело известное, гора. Сырость, потемки, дух тяжелый. Ослаб человек. Приказчик видит, мало от него толку, и удобрился — перевести Левонтия на другую работу, — на Поскакуху отправил, на казенный прииск золотой. Стал, значит, Левонтий на прииске ро́бить. Только это мало делу помогло. Шибко уж он нездоровый стал. Приказчик поглядел-поглядел, да и говорит:

— Вот что, Левонтий, старательный ты мужик, говорил я о тебе барину, а он и придумал наградить тебя. Пущай, говорит, на себя старается. Отпустить его на вольны работы, без оброку.

Это в ту пору так делывали. Изро́бится человек, никуда его не надо, ну и отпустят на вольную работу. Свои, значит, выгоды соблюдали, кормить не надо, а до рабочего им какое дело!

Вот и остался Левонтий на вольных работах. Ну, пить-есть надо, да и семья того требует, чтобы где-нибудь кусок добыть. А чем добудешь, коли у тебя ни хозяйства, ничего такого нет? Подумал-подумал, пошел стараться, золото добывать. Привышно дело с землей-то, струмент тоже не ахти какой надо. Расстарался, добыл и говорит ребятишкам:

— Ну, робятушки, пойдем, видно, со мной золото добывать. Может, на ваше ребячье счастье и расстараемся, проживем без милостыни.

А робятушки у него вовсе еще маленькие были. Старшие, вишь, не стояли, а этих двое последышков и остались. Чуть побольше десятка годов им.

Вот пошли наши вольны старатели. Отец еле ноги передвигает, а робятишки мал-мала меньше за ним поспешают.

Тогда, слышь-ко, по Рябиновке верховое золото сильно попадать стало. Вот туда и Левонтий заявку сделал. В конторе тогда на этот счет просто было. Только скажи да золото сдавай. Ну, конечно, и мошенство было. Как без этого? Замечали конторски, куда народ бросается, и за сдачей следили. Увидят — ладно пошло, сейчас же то место под свою лапу. Сами, дескать, тут добывать будем, а вы ступайте куда-нибудь в другое место. Замест разведки старатели-то у них были. Те, конечно, опять свою выгоду соблюдали. Старались золото не оказывать. В контору сдавали только, чтобы сдачу отметить, а сами все больше тайным купцам стуряли. Много их было, этих купцов-то. До того, слышь-ко, исхитрились, что никака стража их уличить не могла. Так, значит, и катался обман-то шаричком. Контора старателей обвести хотела, а те опять ее. Вот как порядки были. Про золото стороной дознаться только можно было. Левонтию, однако, не потаили — сказали честь-честью. Видят, какой уж он добытчик! Пущай хоть перед смертью потешится.

Пришел это Левонтий на Рябиновку, облюбовал место и начал работать. Только сил у него, слышь-ко, мало. Живо намахался, еле жив сидит, отдышаться не может. Ну, а робятишки, каки они работники? Все ж таки стараются. Поро́били так-то с неделю, либо боле: видит Левонтий — пустяк дело, на хлеб не сходится. Как быть? А самому все хуже да хуже. Исчах совсем, а человек самостоятельный, неохота ему по миру итти и на робятишек сумки надевать. Пошел в субботу золотишко, какое намыл, сдать в контору, а ребятам наказал: «Вы тут побудьте, струмент покараульте, а то таскать-то его взад-вперед ни к чему нам».

Остались, значит, ребята караульщиками у шалашика. Сбегал один на Чусову реку. Близко она тут. Порыбачил маленько. Надергал пескозобишков, окунишков, и давай они ушку себе готовить. Костер запалили, а дело к вечеру. Боязно ребятам стало.

Только видят — старик, заводский же. Семенычем его звали, а как по фамилии, не упомню.

Старик этот из солдат был. Раньше-то, сказывают, самолучший кричный мастер был, да согрубил что-то приказчику, тот его и велел в пожарну отправить — пороть, значит, а этот Семеныч буйство учинил, не стал даваться, рожи которым покарябал. Как он сильно проворный был. Известно, кричный мастер. Ну, все ж таки обломали. Пожарники-то тогда здоровущие подбирались, чисто палачи какие. Выпороли, значит, Семеныча, а за буйство в солдаты и сдали. Через двадцать пять годов, слышь-ко, он пришел в завод-от. Вовсе стариком, а домашние у него все за это время примерли, избушка заколочена стояла. Хотели уж ее разбирать, шибко некорыстна была. Тут он и объявился. Подправил свою избушку и живет в ней потихоньку один-одиношенек. Только стали соседи замечать — неспроста дело. Книжки каки-то у него. И каждый вечер он над ими сидит. Думали сперва, не умеет ли людей лечить. Стали с этим к ему побегивать. Отказал. «Не знаю, — говорит, — этого дела. И какое тут у вас может леченье быть, когда такая у вас работа». Думали — может, веры какой особой. Тоже не видно. В церкву ходит о пасхе да о рождестве, как обыкновенно мужики, а приверженности не оказывает. И тому опять дивятся: работы нет, а чем-то живет. Огородишко, конечно, у него был. Ружьишко немудрящее имел, рыболовную снасть тоже. Только разве этим проживешь? А деньжонки, промежду прочим, у него были. Бывало, кой-кому и давал. И чудно этак. Иной просит-просит, заклад дает, набавку какую хошь обещает, а не даст. А к другому сам придет: «Возьми-ка, Иван, или там Михайло, на корову. Робятишки у тебя маленьки, а подняться, видать, не можешь». Однем словом, чудной старик. Чортознаем его считали. Это больше за книжки-то.

Вот подошел этот Семеныч, поздоровался. Ребята радехоньки, зовут его к себе: «Садись, дедушко, похлебай ушки с нами». Он не посупорствовал, сел. Попробовал ушки и давай нахваливать, до чего-де навариста да скусна. Сам из сумы хлебушка мяконького достал, ломоточками разрезал и перед ребятами расклал. Те видят, старику ушка поглянулась, и давай оплетать хлебушко-то, а Семеныч одно свое — ушку нахваливает: «Давно, — говорит, — так-то не едал». Ребята под этот разговор и наелись как следует. Чуть не весь стариков хлеб съели. А тот знай похмыкивает: «Давно так-то не едал».

Ну, наелись ребята, старик и стал их спрашивать про их дела. Ребята обсказали ему все по порядку, как отцу от заводской работы отказали и на волю перевели. Как они тут работали. Семеныч только головой покачивает да повздыхивает: охо-хо да охо-хо. Подконец спросил: «Сколько намыли?» Ребята говорят: «Золотник, либо поболе, — так тятенька сказывал». Старик встал и говорит: «Ну, ладно, робята, надо вам помогти. Только вы уж помалкивайте. Чтоб ни-ни. Ни одной душе живой, а то…» И Семеныч так на ребят поглядел, что им даже страшно стало. Ровно вовсе на Семеныча непохожой стал. Потом опять старик усмехнулся эдак и говорит: «Вот что, робята, вы тут сидите у костерка и меня дожидайтесь, а я схожу — покучусь кому надо. Может, он вам поможет. Только, чур, не бояться, а то все дело пропадет. Помните это хорошенько».

И вот ушел старик в лес, а ребята остались. Друг на друга поглядывают и ничего не говорят. Потом старший насмелился и говорит тихонько: «Смотри, братко, не забудь, чтоб не бояться», — а у самого губы побелели и зубы чакают. Младший на это отвечает: «Я, братко, не боюсь», — а сам помучнел весь.

Вот сидят так-то, дожидаются, а ночь уж совсем, и тихо в лесу стало. Слышно, как вода в Рябиновке шумит. Прошло довольно дивно времечка, а никого нет, у ребят испуг и отбежал. Навалили они в костер хвои, еще веселее стало. Вдруг слышат, в лесу разговаривают. Ну, думают, люди каки-то идут. Откуда? В эко время? Опять страшно стало.

И вот подходят к огню двое. Один-от Семеныч, а другой с ним незнакомый какой-то и одет не по-нашински. Кафтан это на нем, штаны — все желтое, из золотой, слышь-ко, поповской парчи, а поверх кафтана широкой пояс с узорами и с кистями, тоже из парчи, только с зеленью. Шапка желтая, а справа и слева по ней красные зазорины, и сапожки тоже красные. Лицо желтое, в окладистой бороде, а борода вся в тугие кольца завилась. Так и видно, не разогнешь их. Только глаза зеленые и светят, как у кошки. А смотрят по-хорошему, ласково. Мужик такого же роста, как Семеныч, и не толстый, а видать, грузный. На котором месте стал, под ногами у него земля вдавилась. Ребятам все это занятно, они и бояться забыли, смотрят на того человека, а он и говорит Семенычу шуткой так:

— Это, — говорит, — вольны-то старатели? Что найдут — все заберут? Никому не оставят?

Потом прихмурился и говорит Семенычу, как советуется с ним:

— А не испортим мы с тобой этих ребятишек-то?

Семеныч стал сказывать, что ребята не балованные, хорошие, а тот опять свое:

— Все люди на одну колодку. Пока в нужде да в бедности, ровно бы ничего, а как за мое охвостье поймаются, так откуда только на их всякой погани нальнет.

Постоял, помолчал и говорит:

— Ну ладно, попытаем. Малолетки, может, лучше окажутся. А так робятки ладненьки. Жалко будет, ежли испортим. Меньшенькой-то вон тонкогубик. Как бы жадной не оказался. Ты уж понастуй сам, Семеныч. Отец-то у них не жилец. Знаю я его. На ладан дышит, а тоже старается сам кусок заробить. Самостоятельный мужик. А вот дай ему богатство — тоже испортится.

Разговаривает так-то с Семенычем, будто ребят тут и нет. Потом посмотрел на них и говорит:

— Теперь, робятушки, смотрите хорошенько. Замечайте, куда след пойдет. По этому следу сверху и копайте. Глубоко не лезьте, ни к чему это.

И вот видят ребята — человека того уж нет. Которое место до пояса — все это голова стала, а от пояса шея. Голова точь-в точь такая, как была: только большая, глаза ровно по гусиному лицу стали, а шея змеиная. И вот из-под земли стало выкатываться тулово преогромного змея. Голова поднялась выше лесу. Потом тулово выгнулось прямо на костер, вытянулось по земле и поползло к Рябиновке, а из земли все кольца выходят да выходят. Ровно им и конца нет. И то диво: костер-от потух, а на полянке светло стало. Только свет не такой, как от солнышка, а какой-то другой, и холодом потянуло.

Дошел змей до Рябиновки и полез в воду. А вода сразу и замерла по ту и по другую сторону. Змей перешел на другой берег, дотянулся до старой березы, которая тут стояла, и кричит:

— Заметили? Тут вот и копайте. Хватит вам по сиротскому делу. Чур, не жадничайте.

Сказал так-то и ровно растаял. Вода в Рябиновке опять зашумела, и костерок оттаял и загорелся, только трава будто все еще озябла, как иней ее прихватил.

Семеныч и объясняет ребятам:

— Это есть великой Полоз. Все золото в его власти. Где он пройдет — туда оно и подбежит. А ходить он может и по земле и под землей, как ему надо, и места может окружить сколько хочет. Оттого вот и бывает — найдут, например, люди хорошую жилку, и случится у них какой обман либо драка, а то и смертоубийство, и жилка потеряется. Это значит, Полоз побывал тут и отвел золото. А то вот еще так бывает. Найдут старатели хорошее рассыпное золото, ну и питаются. А контора вдруг объявит — уходите, мол, за казну это место берем, сами добывать будем. Навезут это машин, народу нагонят, а золота-то и нету. И вглубь бьют и во все стороны лезут — нету, и будто вовсе не бывало. Это Полоз окружил все то место да пролежал так-то ночку, золото и стянулось все по его-то кольцу. Попробуй, найди, где он лежал.

Не любит, вишь, он, чтобы около золота обман да мошенства были, а пуще того, чтобы один человек другого утеснял. Ну, а если для себя стараются, тем ничего, поможет еще когда, вот как вам, только вы смотрите, молчок про эти дела, а то все испортите. И о том старайтесь, чтобы зря золото не рвать. Не на то он вам его указал, чтобы вы жадничали; слышали, что говорил-то? Это не забывайте первым делом. Ну, а теперь спать ступайте. А я посижу тут у костерка.

Ребята послушались, ушли в шалашик, и сразу на них сон навалился. Проснулись поздно. Другие старатели уж давно работают. Посмотрели ребята один на другого испрашивают: «Ты, братко, видел вчера что-нибудь?» Другой ему: «А ты видел?» Договорились все ж таки. Заклялись, забожились, чтобы никому про то дело не сказывать и не жадничать, и стали работать. На том самом месте копать стали, где костер был. И сразу, слышь-ко, две золотые жужелки нашли, и песок пошел не такой, как раньше. Совсем хорошо у них дело сперва пошло. Ну, потом свихнулись, конечно, только это уж друга побывальщина пойдет. Другой раз и расскажу.