Это еще в те годы было, когда тут стары́ люди жили. На том, значит, пласту поддерново золото теперь находят.

Золота этого… кразелитов… меди… полно было. Бери, сколько хочешь. Ну, только стары́ люди к этому не свышны были. На што им? Кразелитами хоть ребятишки играли, а в золоте никто и вовсе толку не знал. Крупинки желтеньки да песок, а куда их? Самородок фунтов несколько, а то и полпуда лежит, например, на тропке, и никто его не подбират. А кому помешат, так тот его сопнет в сторонку — только и заботы. А то еще такая, слышь-ко, мода была. Собираются на охоту и наберут с собою этих самородков. Они, слышь, маленькие, а увесистые. В руках держать ловко, и бьют ёмко. Присадит таким, так большого зверя собьет. Очень просто. Оттого нынче и находят самородки в таких местах, где бы вовсе ровно золоту быть не должно. А это стары́ люди разбросали, где пришлось.

Медь самородку, ту добывали маленько. Топоры, слышь-ко, из нее делали, орудию разную. Ложки-поварешки, всяку домашность тоже. Гумешки-то нам от стары́х людей достались. Только, конешно, шахты никакой не били, сверху брали, не как в нонешнее время.

Долго ли, коротко так жили. Зверя добывали, птицу, рыбу ловили, тем и питались. Пчелы дикой множина была. Меду сколько добудешь, а хлеба и званья не было. Скотину — лошадей, напримерно, коров, овцу — не водили. Понятия такого у них не было.

Были они не русськи и не татара, а какой веры-обычая и как прозывались, про то никто не знает. Чудь, што ли… Только опять та в землю ушла, а эти нет, по лесам жили. Одним словом — стары́ люди.

Домишек у них либо озаведенья какого — ба́нешек там, погребушек — ничего такого и в заводе не было. В горах жили. В Думной горе пещера есть. С реки ход-от был. Теперь его не видно — соком завалили. Поди, сажен уж на десять. А самоглавная пещера в Азов-горе была. Огромаднейшая, — под всю гору шла. Теперь ход-от есть, только обвалился будто маленько. Ну, там дело тайное. Об этом и сказ будет.

Вот живут себе стары́ люди, никого не задевают, себя сильно не оказывают. Только стали по этим местам другие народы проявляться. Сперва татара мимо заездила: по подгорью от Думной горы к Азов-горе тропу протоптали. С полдня на полночь, как из оружья́ стре́лено. Теперь этой тропы не знатко, а старики от дедов своих слыхали, будто ране-то видно было. Широкая, слышь-ко, тропа была, чисто тракт какой, без канав только.

Ну ездит и ездит татара. Торговлишку завели. В одну сторону одни товары везли, в другу — други, а насчет золота ничего, видно, сами не толкуют, либо случая такого не подошло. Стары́ люди сперва прихоронились. Потом видят — никто их не задевает, стали жить потихоньку. Птицу — рыбу полавливают, золотыми камнями зверя глушат, медными топорами добивают.

Вдруг татара что-то сильно закопошилась. Целыми утугами на помочь пошли, а все с копиями, с саблями, как на войну. Мало спустя обратно побежали. Гонят, свету не видят. А это Ермак с казаками на Сибирь пришел и всех тамошних татар побил. Которые пособлять своим приходили, и тех до смерти перепугал — как дело тогда внове было из ружья стрелять. Татара этой стрельбы и забоялась.

Невдолге после того появились в здешних местах русськи казаки, то-есть ермаковски. Небольша ватажка, пеши пришли. Эти сразу золото сметили. Хватовщи́на пошла, чуть до смертоубийства не дошло. Потом образумились, видят — золота много, с собой не унесешь. Что делать? Туда-сюда зачали соваться. Нет ли где жи́ла близко, чтобы там лошадей добыть. И набежали так-то на старых людей. Сейчас, конешно:

— Что за народ? Какой веры-племени? Какому царю ясак даешь?

Казаки, слышь-ко, ране вольные были, а на Сибирь они уже проданные пришли. Купцам продалися, а царь их вовсе задарил. Набольшому — Ермаку-то — свою, слышь, серебряну-рубаху царь послал. Так Ермак той рубахи с себя не сымал. Гордился, значит. Так и утоп в ей — в царском-то подаренье. Вишь, до чего глупость-то наша доводит. А говорят, вовсе хороший мужик был. Умный и твердый такой, а на ласку и подался. Другие казачишки и вовсе разбаловались на новых местах. Народ покоренный сильно перепуганный был, казаки и давай хозяевать, как кому любо. Возьмут, кого им надо, за горло — подавай того, другого. Баб хватают, девчонок, вовсе подлеток, и протча. Одним словом, баловство развели хуже некуда… Не лучше царских приставников. О том и думать забыли, кем раньше были. Как есть изварначились.

Вот и эта ватажка стала так-то наступать на старых людей. Те им свое маячат. Дескать, ваша нам не нужна, наша вам не мешат. Проходите мимо. Казачишки опять на испуг берут. Из оружья пальнули. Стары люди испужались, в гору побежали. Казачишки за ими, думают, так и есть — победили, а не тут-то было. Стары люди сильно смелые были. Это они сперва только испужались. Думали, огонь, например, с неба. Ну, потом отошли. И здоровые были — куда нашим, русським-то! В полтора раза, может, больше. Добежали, значит, до пещеры — своей да как начали казачишек золотыми камнями пушить, знай держись. Чуть не всех заколотили, казаков-то. Двое, либо трое все-таки убежало. А стары́ люди и гнаться за ими не думали. Утурили и ладно. Пущай-де идут куда им надо, лишь бы к нам больше не лезли.

Подивились на убитых, что у них нахватано у каждого желтых камешков через число. Как только тащили эку тягость! А того не смекнули, на что им камни. По-своему думали, что тоже для бою набрали. Осмотрели оружьё убитых, а одно оказалось заряжено. Вот один из старых людей вертел-вертел оружьё-то, копался-копался, оно и пальнуло. Сполоху наделало, самого маленько ушибло, а никого не убило. Тут стары люди и домекнули, что это не с неба огонь. Стали доходить как бы еще пальнуть. Оснимали мертвых, все перещупали, обсмотрели, обнюхали. Порох нашли, свинец рубленый, а что к чему, так и не добрались.

А те трое-то, которые убежали, вышли-таки к своим. Обсказали своему начальнику. Напали, дескать, на нас незнамые люди и чуть не всех побили. Трое вот только и выбежали. Начальник, — может, он пьяный был, — ладно, говорит. Ну, конешно, военное Сибирь-покоренье-то. Мало ли всяких случаев было! Побили и побили. На том дело и заглохло.

А про золото те не сказали. Думают, так и есть — погуляем, потешимся. Только золото оно и золото. Хоть веско, а само кверху лезет. Его, вишь, первым делом разменять требуется. Тут они о́ха и поймали. Хватали самородки покрупнее, а как с таким объявишься? Сейчас спросы-расспросы: где взял? Догадались все-таки. Раскрошили самородки на мелочь да и понесли купцам продавать. А уж таиться стали один от другого! Известно, золото. Один к одному купцу пришел, другой к этому же и третий тоже. Да так всех купцов и обошли. Купцы, конешно, с полным нашим удовольствием. Деньги, значит, дают, а сами примечают. Денег наменяли — куда их? Оделись перво-на́перво, как только кто удумал, милашек завели и занялись пьянством да гулянкой. Из кабака, например, не выходят и кого доходя поят. Ну, и другие казакам стало подозрительно — откуда у людей таки деньги? Стали дознаваться, а у пьяных долго ли? Вывели все до тонкости и тоже ватажку сбивать стали. За золотом, значит, сходить.

Не все, конешно, казаки одинаковы были. Один, — не знаю, как его звать-величать, — из Соликамска, слышь, к ним пристал. Пошел в Сибирь за хорошей жизней, а видит, тут грабеж да пьянство, да распутство — и отшатился от казаков, услышал, что опять собираются грабить, и стал их совестить: «Как вот, дескать, не стыдно! Раньше купцов да бояр облегчали, а теперь несчастных народов, которые тут живут, грабите да купцам же барыш даете?» Тем, конешно, не по носу табак, а как все оборуженные, то сейчас у них свалка пошла с саблями и другой оружией. Ну, соликамской-то этот парень прово́рной был, удалой. Ото всех отбился, только сильно его изранили. Он в лес убрался, чтобы его не нашли. Леса страшенные были, где найдешь! Побегали-побегали казачишки, пошумели и разошлись один по одному, а тот, раненый-то, думает, как дальше быть. Показаться в жиле — наверняка убьют, а то и под палача подведут за разговор-от. Вот и придумал: «Пойду к тем людям, которых грабить собираются, упрежу их». Дорогу он понял, куда, то-есть, итти собирались. Путь все-таки не ближняя, а запасу у него, например, никакого. Отощал в дороге, да еще и раны донимают. Еле идет. Полежит-полежит и опять плетется. У самой Азов-горы — вон у того места — совсем свалился.

Увидали стары́ люди — чужестранный человек лежит, весь кровью измазанный, и оружьё с им. А бабы набежали первые-то. Баба, известно, у всякого народа жалостливее и за раненым ходить любит. Тут еще девка случилась, ихнего старшины дочь. Смелая такая, расторопная, хоть штаны на такую надевай, и красивая — страсть. Глаза — как угольки, щека — как розан расцвел, коса до пяток и вся протча в полном акурате. Лучше нельзя. Плясать первая мастерица, а ежели песню заведет с переливами, — ну, о днем словом, любота́. Одно плохо — сильно большая была. Прямо сказать, великанша. И как раз девка на выданье была. Восемнадцатый год доходил. Самая, значит, пора. Ну, ей и приглянулся, видно, пришлый-то. А он тоже по-нашему мужик рослый был. Из себя чистый, волосом кудрявый, глаза открытые. Ей и любопытно стало. Пока другие бабы охали да ахали, эта девка сгребла раненого в охапку, притащила в пещеру, на свою постелю, и давай за ним ходить. Водой там смачивать, раны перевязывать. Отец-мать ничего, будто так и надо. Другие суседи, которые рядом жили, тоже помалкивают и помогают, подают того, другого. Бабам, вишь, жалко, а у мужиков свое на уме. Не научит ли, как огонь пущать. Очень к этому любопытствовали.

Раненый мало-по-малу оклемался. Видит, каки-то вовсе незнаемые люди. Рослые против наших и по-татарски бельмень. Сам-от он мараковал маленько по-татарски. На то и надеялся, когда шел в эти места. Ну, делать нечего, стал маяками дознаваться, как и что они прозывают. Учиться, значит, стал по-ихнему. А девка от него не отходит, прямо прилипла. И он тоже человек молодой, к ней тянется. Поправа, однако, плохо идет. Главная причина — хлебушка у них не было. Притащит это ему девка пищи самолучшей. Рыбу, мяса наставит, меду, чашу вскрай полнехоньку, а его с души воротит. Ему бы хоть яшничка ломоток. Просит у ней, а она непонимат, какой есть хлеб. Заплачет даже. Это она-то. Известно, русському человеку без хлебушка невозможно. Кака уж тут поправа! Ну, все-таки ходить стал и разговору мало-мало обык, а девка обратно от него русський разговор переняла, да так скоро, что просто удивленье. Такая уж удачливая была и, видать, не простая. Тайная сила в ей была.

Стал это он, Соликамской-от, ходить. Оглядел всю местность, показал, как с оружьём поступать, и весь установ объяснил, что и как.

— Эти, — говорит, — камни желтые, крупа, песок и зелененьки стеклышки — это и есть самое вредное для вас. Купцы разнюхали, они уж спокою не дадут. Найдут людей, которые к вам полезут. А до царя дойдет — и вовсе житья не станет. Вы, — говорит, — вот что сделайте. Камни эти, самородки-то, значит, куда с глаз уберите. Хоть вон в Азов-гору стаскайте. И кразелиты туда же сгребите. А крупу и песок зарыть надо. Снизу черной земли выворотить, чтобы травой заросло. А пока все это не угоите, никаких чужестранных близко не подпускайте. Бейте их, все одно как зверя. Чтобы нечаянно не пришли, поставьте, — говорит, — на Думной горе и на Азов-горе караулы надежные. Пущай досматривают по дороге, не идет ли кто, а как заметят чужестранного, пущай знак подают — костерок запалят. Ну, тогда всем наготове быть и этих чужестранных бить насмерть, хуже они зверя всякого при вашем-то положении.

Девка все это растолмачила своим. Они видят, что человек для них старается, — послушались. Караулы поставили как он сказал, а сами занялись самородное золото да кразелиты подбирать да в Азов-гору стаскивать. Штабеля наворотили — глядеть страшно, и кразелитов насыпали, как угольную кучу. Потом оставшуюся крупу и песок зарыли, а чужих на то время близко не подпускали. Увидят с Азов-горы, либо с Думной, кто идет ли, едет ли, сейчас же знак подают, огнем значит. Все сейчас и бегут в которую сторону надо. Навалятся, в одночасье прикончат. Прикончат и в землю зароют. Оружьёв они уж тогда не боялись.

Только ведь золото-то человеку, как мухе патока: сколь ни гинут, а пуще лезут. Так и тут. Много людей сгинуло, а другие идут да идут. Это, значит, слушок про золото дальше да дальше идет. Кто-то, видно, и до царя дотолкал. Тут вовсе худо стало — с пушками полезли. Со всех сторон напирают. Даром, что лес страшенный, нашли пути-дороги.

Видят стары́ люди — дело неминучее, сила не берет. Пошли к раненому-то посоветовать, как дальше быть-поступать. А он на то время на Думной горе был. Для воздуху его девка-то туда притащила, как он вовсе слабый стал. Азов-гора, она сроду в лесу, а на Думной-то на камнях ветерком обдувает. Девка и таскала его. Отходить все охота была.

Думали они тут целых три дня. Оттого и гора Думной зовется. Раньше по-другому как-то у ней имя было. Обмозговали вес по порядку и придумали переселиться на новые места, где золота совсем нет, а зверя, птицы и рыбы было бы вдосталь. Он же надоумил — Соликамский-от — и рассказал, в котору сторону податься. На этом дело и решили и в путь дорогу снаряжаться стали. Хотели стары́ люди этого своего радельца с собой унести, а он не пожелал:

— Смерть, — говорит, — чую близкую, да и нельзя мне.

Почему нельзя, этого не сказал, а стары́ люди допытывать не стали. И девка объявила: никуда не пойду. Мать, сестры в рев, отец пригрожать стал, братья уговаривают:

— Что ты, что ты, сестра! Вся жизнь у тебя впереди.

Ну, она на своем стоит:

— Такая моя судьба-доля. Никуда от своего милого не отойду.

Сказала, как отрезала. Кремень девка. По всем статьям вышла. И не найдешь такую в нонешнем народе, поди. Родные видят — ничего не поделаешь. Простились с ней честно-благородно, а сами думают — все равно она порченая. У которой ведь девушки жених умирает, такта хуже вдовы. На всю жизнь у ней останется.

Вот ушли все, а эти вдвоем в Азов-горе остались.

Людишки русськи и татара уж со всех сторон набились в те места. Лопатами роют, друг дружку бьют. Поднимет кто самородок неприбранный, сейчас на него налетят. Отобрать стараются. Шум, гам, драки, смертоубийство.

Больной-то вовсе ослаб. Вот и говорит своей нареченной:

— Прощай, милая моя невестушка! Не судьба, знать, нам пожить, помиловаться, деток взростить.

Она, конешно, всплакнула женским делом, и всяко его уговаривает:

— Не беспокой себя, любезный друг, ни об чем не сумлевайся. Выхожу тебя, поживем сколь-нибудь.

А он опять ей:

— Нет уж, моя хорошая, не жилец я на этом свете. Теперь и хлебушком меня не поправить. Свой час чую. Да и не пара мы с тобой. Ты вон какая выросла, а я супротив тебя ровно малолеток какой. По нашему закону-обычаю так-то не годится, чтобы жена мужа, как робенка, на руках таскала. Подождать, видно, тебе причтется — и не малое время подождать, когда в пару тебе в нашей земле мужики вырастут.

Она это совестит его:

— Что ты, что ты! Про такое и думать не моги. Да штобы я окроме тебя… да ни в жизнь этому не бывать…

А он опять свое:

— Не в обиду, — говорит, — тебе, моя милая невестушка, речь веду, а так оно быть должно. Открыто мне это, когда я поглядел, как вы тут по золоту без купцов ходите. Будет и в нашей стороне такое времячко, когда ни купцов, ни царя даже званья не останется. Вот тогда и в нашей стороне люди большие да здоровые расти станут. Один такой подойдет к Азов-горе и громко так скажет твое дорогое имячко. И тогда зарой меня в землю и смело и радостно иди к нему. Это и будет твой суженый. Пущай тогда все золото берут, если оно тем людям на что сгодится. А пока прощай, моя ласковая…

Вздохнул в остатний раз и умер, как уснул. И в туе же минуту Азов-гора замкнулась.

Он, видать, неспроста это говорил. Мудреный человек был, не иначе с тайной силой знался. Соликамски-то, они дошлые на эти дела. В лесах живут, с колдунами знаются.

Так с той поры в нутро Азов-горы никто попасть не может. Ход-от в пещеру и теперь знатко, только он будто осыпался. Пойдет кто, сейчас же осыпь зашумит, и страшно станет. Так впусте гора и стоит. Лесом заросла. Кто не знает, так и не подумает, что там, в нутре́-то.

А там, слышь-ко, пещера огромная. И все хорошо облажено. Пол, например, гладкий-прегладкий из самого лучшего мрамору, а посредине ключ — и вода, как слеза. А кругом золотые штабеля понаторканы, как вот на площаде дрова, и тут же не мене угольной кучи кразелитов насыпано. И как-то устроено, что светло в пещере, как в комнате хорошей. Золотко поблескивает, ровно от его тепло идет, а кразелитики будто смеются, зелеными глазками подмигивают. И лежит в той пещере умерший человек, а рядом девица неописанной красоты сидит и не утихаючи плачет, а совсем не старится. Как был ей восемнадцатый годок в доходе, так и остался.

Пытались которые в эту пещеру пробраться. Всяко старались. Штольни били, — не вышло толку. Даже деомид[1], слышь, не берет. Хотели омманом богатство добыть. Придут это к горе да и кричат слова разные, как почуднее. Думают, не угадаю ли, дескать, дорогое имячко, которое само пещеру откроет. Известно, дураки. Сами потом как без ума станут. Болбочут что-то, а ничего разобрать нельзя. Имена, слышь-ко, все выдумывают.

Нет, видно, крепкое заклятие на то дело положено. Пока час не придет, не откроется Азов-гора.

Одинова только знак был. Это еще когда батюшка Омельян Иванович проявился и рабочие на Думной горе стали тайком собираться. Так вот, старики наши сказывали, будто на то время из Азов-горы как песня слышалась. Ровно мать с ребенком играет и веселую байку поет.

С той поры не было. Все стонет да плачет. Когда крепость сымали, нарошно многие ходили к Азов-горе послушать, как там. Нет, все стонет. Еще ровно жалобнее.

Оно и верно. Денежка похуже барской плетки народ гонит. И чем дальше, тем ровно больше силу берет. Наши вон отцы-деды в мои годы по печкам сидели, а я, слышь-ко, на Думной горе караул держу. Дровяную площадь барина Соломирского охраняю. Потому, кажному до самой смерти пить-есть охота.

Да не дождаться мне, вижу, когда Азов-гора откроется. Хоть бы песенку оттуда повеселее услышать довелось.

Вы вот, молоденькие, может, и дождетесь. Не может же быть того, чтобы люди не отняли у золота эту его силу-то. Соликамский-от с умом говорил. Понять это надо.

Кто вот из вас доживет до той поры, тот и посмотрит клад Азов-горы. Узнает и дорогое имячко, которым богатства открываются.

Так-то. Не простой это сказ. Шевелить, видно, надо умишком-то, — что к чему.