Признаться, никуда этим вечером ехать мне не хотелось. После долгой дороги хотя бы этот вечер провела лучше дома, но в то же время интрига, которую держала моя сестрица, будоражила воображение. Да, не скрою, я была заинтригована. То, как блестели глаза у Полины, когда она говорила об этом необычайном знакомстве, зажигало что-то и во мне, как будто частица её вдохновения перетекала в меня. И потому я так же неосознанно жаждала этой встречи, хоть и понятия не имела, с кем же мне предстоит увидеться.

Остаток вечера я провела в домашних хлопотах: разобрала вещи, аккуратно развесила одежду в шкафу. Для выхода в свет выбрала скромное, но изящное тёмно-синее шерстяное платье с высоким воротом и тонким кружевным воротничком — такое, чтобы не выделяться среди петербургской интеллигенции и в то же время не выглядеть провинциалкой. Полина, порхая вокруг, то и дело подсовывала мне свои ленты и броши, шепча с лукавой улыбкой: «Наденька, ты должна быть неотразима!» Я только улыбалась в ответ, чувствуя, как усталость долгого пути медленно отступает перед предвкушением.

Когда же мы с Полиной уселись в извозчичьи сани, вечер уже окончательно вступил в свои права. Петербург мерцал огнями, фонари отбрасывали мягкий золотистый свет на мокрый камень мостовой, а холодный воздух, напоённый влажностью и дымом, бодрил и невольно приводил мысли в порядок. Я смотрела на проплывающие мимо освещённые окна доходных домов, на газовые фонари, и сердце моё тихо сжималось от странного, почти мистического ощущения, описать которое не берусь.

— Ты сегодня необычайно молчалива, Надин, — заметила Полина, кутаясь в меховую накидку.

— Верно, — отвечала я, — ибо не знаю, к чему себя готовить.

Она загадочно улыбнулась и отвернулась к улице, оставив меня наедине с собственными догадками.

Мы ехали довольно долго, пока, наконец, экипаж не остановился у большого дома, освещённого множеством окон. Фасад его был строг и благороден: высокий, с лепными украшениями, с широким крыльцом, на котором уже толпились прибывающие гости. По всему было видно — здесь собирается общество не простое, избранное.

— Мы прибыли, — произнесла Полина, и в голосе её прозвучало едва скрываемое волнение.

Хозяином дома, как вскоре выяснилось, был некий статский советник и меценат, господин Лаврецкий — человек, известный своей любовью к литературе и покровительством молодым умам. Его гостиная представляла собой просторное, богато убранное помещение: стены, затянутые тёмно-зелёным штофом, высокие зеркала в золочёных рамах, мягкий свет ламп, отражающийся в полированном паркете. В углу стоял рояль, вокруг которого уже собрались несколько дам.

Разговоры текли живо и разнообразно: обсуждали последние журнальные публикации, европейские новости, даже медицинские новшества, о которых я невольно прислушивалась с особым вниманием.

— Позвольте представить, — вдруг раздался голос Полины, и я почувствовала, как меня мягко, но уверенно подталкивают вперёд, — моя сестра, Надежда Прокофьевна. Она только что возвратилась из-за границы… и, представьте себе, имеет диплом врача.

Эти слова произвели эффект, который трудно было не заметить. Несколько господ разом обернулись, дамы переглянулись.

— Врач? — с живым интересом переспросил один из присутствующих. — Сударыня… это поистине необыкновенно.

— Признаюсь, редкость, — добавил другой, но в его голосе не было насмешки, лишь искреннее удивление.

Я отвечала сдержанно, стараясь не выдать смущения, однако внутри ощущала странное сочетание неловкости и гордости.

— Как же это возможно, сударыня? — воскликнул один молодой человек в очках, явно студент-медик. — Женщина-врач! Это же настоящее знамение времени!

Разговор, однако, вскоре переменился: по залу пробежал тихий шёпот, будто невидимая волна.

— Сейчас начнётся…

— Он уже здесь…

— Готовятся к чтению…

Все засуетились, стали рассаживаться на стульях и диванах. Мы с Полиной заняли места в третьем ряду, у самого края. Сестра моя вдруг притихла, и я почувствовала, как её пальцы крепко, почти до боли, сжали мою руку. Взгляд Полины был прикован к небольшому возвышению в конце залы, где уже стоял простой столик с лампой и стопкой бумаг. Она даже не смотрела на меня — вся её душа, казалось, уже была там, впереди, в ожидании того, кто вот-вот должен был появиться.

— Поля, — прошептала я, — кто же это? Кого все ждут?

Она словно не услышала и не повернула ко мне лицо, сияющее каким-то особым, благоговейным светом.

В эту самую минуту в зале стало совершенно тихо. А на возвышении появился мужчина.

Я подняла глаза — и сердце моё невольно дрогнуло.

Это было лицо, которое я, казалось, знала. И вместе с тем — не знала вовсе. Я не могла отвести взгляда.

Где я его видела?.. Когда?.. Почему это ощущение узнавания столь острое?..

Я напрягала память, перебирая образы, но всё ускользало, оставляя лишь тревожное чувство, будто разгадка совсем близка — и всё же недостижима.

Рядом Полина по-прежнему держала мою руку, но теперь я ясно чувствовала: она здесь не со мной. Всё её существо было устремлено к нему.

— Поля... — снова позвала я негромко.

— Ах, да, Наденька… — наконец отозвалась сестра. — Это же Достоевский.

Сердце моё остановилось на миг, а потом заколотилось с удвоенной скоростью.

— Достоевский? — вырвалось у меня шёпотом, полным изумления. — Фёдор Михайлович Достоевский? Тот самый?

— Ну конечно! — засмеялась она тихо. — Ты читала его новый роман? «Записки из Мёртвого дома» — это же настоящее откровение! Он принёс ему такую славу… О, Надя, ты увидишь, какой он!

Я не ответила. Я просто повернулась обратно к возвышению, почти прекратив дышать.

Да...Да! Ну, конечно! Я уже видела это лицо!

На портрете, что висел когда-то в школьных классах, в учебниках, на страницах, которые я перечитывала с замиранием сердца. Но здесь, сейчас, оно было совсем иным — живым, одухотворённым, полным той внутренней силы, что не передать никакому художнику. Взрослый мужчина, повидавший жизнь, но вовсе не тот измученный старец лет; черты строгие, но благородные, с высоким лбом мыслителя и глазами…

О, эти глаза! Добрые, светлые, почти прозрачные — и в то же время в них таилась такая глубина страдания, такая боль пережитого, что сердце сжималось от одного их взгляда. Он казался мне одновременно и совершенно новым, и бесконечно знакомым, будто я знала его всю жизнь — и вместе с тем встретила впервые.

Я сидела, не веря собственным глазам. Да. Это был он. Тот самый Достоевский, чьи произведения казались мне когда-то мистическими, непостижимыми и в то же время до боли родными. Тот, кого я обожала в своей прежней жизни, перечитывая страницы за страницами в тишине ночных дежурств. И вот он стоял здесь, передо мной, излучая какую-то огромную, почти осязаемую силу — ауру гения, страдальца и провидца.

От этого осознания меня охватило странное, почти болезненное чувство: восторг, смешанный с потрясением.

Достоевский был здесь. Передо мной. Живой и настоящий. Он поднял глаза, и на секунду наши взоры встретились. Отчего сердце в груди пропустило удар.

———

Дорогие читатели!

Позвольте пригласить вас в новинку нашего литмоба:

Ника Цезарь

"Вересса. Доктор-попаданка на краю мира"

https:// /shrt/gjhe