Весной меня забрали в армию.

Повестка пришла в мае, когда я только начал привыкать к мысли, что ещё есть время. Что успею съездить к Варе, обнять её, пообещать, что вернусь. Не успел.

В военкомате было душно и пахло потом. Очередь из таких же, как я, парней — кто с бритой головой, кто с длинными волосами, которые уже через час состригут под ноль. Я стоял и думал о том, что не сказал ей главного. Не сказал, что люблю.

В последнем письме перед отправкой я написал коротко:

«Варя, меня забирают. Не знаю, куда и надолго. Но я буду писать. Как только смогу. Ты только жди. Я вернусь. Снегирь».

Она не успела ответить. Письмо, наверное, пришло, когда её не было в Москве.

Служить отправили в Чечню, в разведроту. Я не просился, но так вышло — может, из-за роста, может, из-за того, что я умел молчать и делать то, что говорят.

Два года ада. Постоянные тренировки — до кровавых мозолей на руках, до хруста в суставах, до того, что по утрам я просыпался с мыслью: «Неужели опять?». Вылазки в горы — с полной выкладкой, под дождём и снегом. Свист пуль над головой, взрывы, крики — свои и чужие.

Я писал ей при каждой возможности. Короткие, рваные письма, где не было правды. Только «я жив, скучаю, скоро вернусь». Не мог рассказывать про убитых товарищей, про ночные кошмары, про то, как боялся, что не вернусь.

Она отвечала. Я хранил все её письма в нагрудном кармане, под бронежилетом, рядом с её голубым камешком. Перечитывал по ночам, когда соседи по казарме спали, а я лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.

«Снегирь, как ты? Я скучаю. Учусь, готовлюсь к экзаменам. Ленка говорит, что я помешалась на учёбе. Может, и так. Но если я не буду занята, я сойду с ума от ожидания твоих новых писем. Пиши чаще. Твоя Варя».

Я писал чаще.

А потом письма перестали приходить.

Месяц. Два. Три. Я писал каждую неделю — на адрес её дачи, в Москву, на всякий случай дублировал на адрес подруги. Ни ответа, ни весточки. Я решил, что она забыла. Что встретила другого — богатого, красивого, такого же, как её отец. Что отец запретил ей писать — и она его послушалась.

Я ненавидел её за это. Ненавидел себя за то, что поверил в её любовь. Ненавидел армию за то, что она забрала у меня драгоценные годы.

А потом был тот день.

Горная река. Камни. Обстрел.

Мы переходили реку вброд. Вода ледяная, даже в разгар лета — с гор течёт, не успевает прогреться. Камни скользкие, покрытые мхом. Я шёл вторым, за командиром. Сзади — ещё четверо. Где-то наверху щёлкнул затвор.

Я не успел даже крикнуть.

Пули впились в воду вокруг, подняли фонтанчики брызг. Командир упал, я рванул к нему, но меня сбило взрывной волной — граната или мина, не знаю. Меня швырнуло в воду, камни ударили по спине, по голове, по рукам.

Течение подхватило, понесло. Я пытался уцепиться за выступы, но вода была сильнее. Она крутила меня, как щепку, била о камни, заливала рот. Я видел над собой солнце — яркое, слепящее — и вдруг подумал: «Варя. Я не успел попрощаться. Не успел сказать, что люблю. Не успел».

Последнее, что я помню, — темнота. И её лицо. Варя, улыбающаяся мне на чердаке.

Очнулся уже в госпитале.

Белый потолок, запах лекарств, тихий писк монитора. Я не мог пошевелиться — рёбра болели, рука была в гипсе, голова гудела.

— Живой, — сказал военврач, пожилой, усталый, с сединой на висках. — Чудом нашли тебя.

Я спросил про своих.

— Двое погибли. Трое ранены.

Я закрыл глаза.

— Как я выжил?

Врач пожал плечами.

— Выбросило на берег. Вас нашли свои. Пульса почти не было. Сделали операцию. Сказали — выкарабкается. И выкарабкался. — Он протянул мне камешек бирюзы. — Держи свой талисман назад, еле у тебя из пальцев его вытащили, держал крепко, хоть был без сознания.

Я взял голубой камешек, поцеловал его с чувством.

«Варя меня спасла».

Я попросил бумагу и ручку.

«Варя, я жив. Не верь слухам, если скажут, что я умер. Я выжил. Жди меня. Я вернусь».

Я отправил письмо. Через неделю — ещё одно. И ещё. И ещё. Тишина.

Я не знал тогда, что письма перехватывал её отец. Что он сказал Варе: «Он погиб. Несчастный случай в армии. Горная река, камни. Не выплыл».

Я не знал, что она плакала по мне девять месяцев. А я — ненавидел её десять лет.