Это случилось в июле, через несколько дней после того, как мы впервые поссорились и впервые помирились. Жара спала, небо затянуло лёгкой дымкой, и Варя предложила сходить в лес — не за грибами, не купаться, а просто так, «подышать и помолчать».

Мы шли по тропинке, которая вилась между сосен. Она — впереди, я — за ней. Иногда она останавливалась, прислушивалась, потом снова шла. Я заметил, что она сегодня не такая, как обычно. Не шутила, не смеялась, а смотрела куда-то вглубь себя.

— Варь, что случилось? — спросил я, когда мы вышли на поляну, которую она называла «своей». Сосны вокруг, мягкий мох под ногами, тишина.

— Ничего, — ответила она, но голос дрогнул.

— Не ври.

Она повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы — не те, что от обиды, а какие-то другие, светлые, как будто она прощалась со мной, хотя я никуда ещё не уезжал.

— Максим, я боюсь, — сказала она.

— Чего?

— Что ты уедешь и не вернёшься. Что тебя заберут в армию, и я никогда тебя больше не увижу.

— Это глупости.

— Я знаю. Но боюсь.

Она подошла ко мне, взяла за руку. Её пальцы были холодными, хотя на улице стояла почти тридцатиградусная жара.

— Я хочу тебе кое-что дать, — сказала она.

Она полезла в карман шорт и достала маленький голубой камешек. Гладкий, отполированный водой, почти прозрачный, с белой прожилкой посередине. Он был похож на кусочек неба, упавший на землю.

— Что это? — спросил я.

— Талисман. Я нашла его на берегу реки, когда мы в первый раз туда ходили. Ты тогда сказал, что вода очень холодная, а я всё равно залезла. Помнишь?

Я кивнул. Конечно, помнил.

— Я хочу, чтобы он был у тебя, — сказала она. — Когда уедешь. Когда будет страшно, сожми его в руке и вспомни обо мне. И знай: я тебя жду. Всегда.

Она положила камешек мне на ладонь. Он был тёплым от её пальцев.

— Варя…

— Ничего не говори. Просто возьми.

Я сжал камешек в кулаке. Он был маленьким, почти незаметным, но я чувствовал его тепло — или это было тепло, которое осталось от неё.

— Я никогда его не потеряю, — сказал я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась. Те слёзы, что стояли в её глазах, высохли. Она снова стала моей Варей — смешливой, дерзкой, живой.

— Тогда теперь ты мой навсегда, — сказала она.

— Я и так твой.

Она поцеловала меня в щёку. Лёгко, быстро, как будто боялась, что я исчезну, если задержусь дольше.

— Пойдём домой, — сказала она. — Я хочу пить.

Мы пошли обратно. Камешек я положил в нагрудный карман футболки — там, где сердце.

Однажды она придумала мне прозвище.

Мы лежали на покрывале в саду — старом, выцветшем, но мягком. Читали вслух друг другу стихи. Она любила Ахматову, я — Бродского. Она говорила, что Ахматова «плачет в каждом слове», я возражал, что Бродский «замёрз и не хочет оттаивать».

— Ты такой красный, — сказала она вдруг.

— Что?

— Ну, как снегирь. У тебя щёки краснеют, когда я смотрю на тебя.

— Это не щёки краснеют. Это закат.

— Закат краснеет, когда я смотрю на тебя?

— Не придумывай, Варь.

Она рассмеялась.

— Снегирь! Максим-Снегирь.

— Глупо и забавно, у меня фамилия Снегирёв.

Она задорно засмеялась.

— Красивая. Я её запомню на всю жизнь. Мой Снегирь.

Она с тех пор так и звала меня. Снегирь. Иногда — «мой Снегирь». Я делал вид, что не нравится, но в душе я просто таял.

— А мне как тебя называть? — спросил я.

— Варя. Просто Варя.

— Варя — это не прозвище.

— А я не хочу прозвище. Мне нравится моё имя.

— Варя, — повторил я. — Варя-Варя-Варя.

— Ты заикаешься?

— Нет. Просто пробую на вкус.

— И как?

— Сладко. Как вишнёвое варенье.

Она засмеялась, я подхватил её весёлость.

— Ты идиот.

— Я Снегирь.

— Снегирь-идиот.

— Согласен, моя Варя.

В конце июля мы пошли купаться на реку.

Я знал это место — тихий плёс за поворотом, где вода была чистой и тёплой. Мы взяли полотенца, термос с чаем и бутерброды, которые тётя Лида нам завернула в плёнку.

Варя стеснялась раздеваться при мне. Отвернулась, долго возилась с завязками купальника. Я тоже отвернулся, чтобы не смущать. Но краем глаза всё равно видел: кожа у неё была светлой, почти прозрачной, на плечах — веснушки, как будто кто-то рассыпал корицу.

— Ныряй первым, — сказала она.

Я вошёл в воду по пояс, оглянулся. Она стояла на берегу, кутаясь в полотенце.

— Холодно там?

— Терпимо.

— Врёшь мне, Снегирь.

— Ладно, холодно.

Я рассмеялся. Она бросила полотенце и забежала в воду с криком.

— А-а-а! Ледяная!

— Я говорил.

Она плеснула в меня водой. Я — в ответ. Мы дурачились, как дети, пока она не поскользнулась на камнях и не упала прямо в мои руки. Я подхватил её, чтобы не утонула, и вдруг оказалось, что мы смотрим друг на друга в упор.

— Отпусти, — сказала она.

— Утонишь.

— Не утону.

— Утонешь. Здесь глубоко.

— Здесь по пояс.

— Значит, утонешь в моих объятиях.

Она покраснела. Отпустила взгляд.

— Не говори глупостей, Снегирь.

— Не буду.

Я разжал руки, она отплыла в сторону. Мы молчали. На том берегу закричала цапля.

— Хочешь, я расскажу тебе свою мечту? — загадочно спросила она.

— Расскажи.

— Я хочу быть моделью. Хочу, чтобы меня фотографировали, чтобы я была на обложках, чтобы меня узнавали.

Я чуть не засмеялся, но вовремя остановился, Варя говорила это со всей своей серьёзностью.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— Ты слишком умная для такой профессии, — сказал я.

— Это считать комплиментом?

Я согласно кивнул, вода с волос капала мне на плечи.

Она надула губы, но в глазах плясали смешинки.

— А кем ты меня видишь?

— Журналистом. Или писателем. Или… не знаю. Кем захочешь. Ты ведь можешь всё, если захочешь.

— Даже тебя заполучить?

Я не нашёлся, что ответить. Просто быстро поцеловал её в лоб.

— Меня можно просто любить, — сказал я.

— А я и люблю.

— Что?

— Снегиря. Глупого. Краснощёкого.

Она засмеялась и нырнула, оставив меня на поверхности с открытым ртом, как рыба выброшенная на берег.

Август подходил к концу. Мы знали, что мне нужно уезжать через две недели. Варя старалась не показывать свою грусть, она смеялась громче обычного, болтала как сорока без умолку, придумывала нам занятия, чтобы мы не оставались наедине со своими мыслями. Но я видел — ей очень тяжело. Видел, как она замолкает, когда думает, что я не смотрю в её сторону. Как кусает губу, глядя на мотоцикл, который часто стоит у её ворот.

— Ты боишься, что я не вернусь — спросил я однажды вечером, когда мы сидели на чердаке.

— Не говори так, — с наигранной весёлостью оборвала она меня.

— Но ты боишься.

Я видел её насквозь, ведь она была отражением меня.

— Боюсь, — призналась она шёпотом. — Каждый раз, когда ты уезжаешь к тётке ночевать, я боюсь, что это в последний раз.

— Это не последний.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я вернусь. Я всегда буду к тебе возвращаться, моя Варя.

Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом уткнулась лицом мне в плечо. Я чувствовал её горячее дыхание через рукав футболки.

— Дурак, — прошептала она, едва слышно.

— Знаю.

— Я не хочу тебя потерять.

— Не потеряешь.

Мы сидели на чердаке уже третий час. За окном давно стемнело, только луна пробивалась сквозь щели в крыше, рассекая темноту на золотистые полосы. Варя принесла с собой плед, я нёс термос с мятным чаем, который она заварила перед моим приездом. Пахло сеном, сушёными яблоками и ею — тем особенным запахом, который я уже выучил наизусть и который теперь преследовал меня даже во сне. Было прохладно — августовские ночи уже тянули сентябрём.

— Максим, пообещай мне кое-что. — сказала она.

— Всё, что захочешь.

— Обещай, что, где бы ты ни был, ты будешь думать обо мне.

— Я и так только о тебе и думаю.

— И пиши мне. Каждый день. Даже если будет некогда. Даже если устанешь. Хотя бы пару слов.

— Буду писать.

— И… — она замялась, — если тебе будет страшно, зажми в руке камешек, который я тебе подарила. Тот самый, голубой из бирюзы. Он тебя выручит. Это твой талисман.

Я кивнул. Я этот камень сразу положил в свой рюкзак, в самый надёжный и крепкий карман.

— Замёрз? — спросила она, кутаясь в плед.

— Нет, — соврал я. На самом деле у меня закоченели пальцы на ногах, но признаваться в такой мелочи было глупо.

— Врёшь мне опять.

— Откуда ты знаешь?

— Ты всегда так говоришь, когда врёшь. «Нет» — и смотришь в сторону.

Я улыбнулся. Она знала меня лучше, чем я сам.

— Ладно, замёрз. Но терпеть можно.

— Дурак, — она протянула мне край пледа. — Залезай. Только без рук.

— А с руками можно?

— Снегирь!

Я засмеялся, но подвинулся ближе. Плед оказался узким для двоих, и нам пришлось сидеть, почти касаясь плечами. Я чувствовал её тепло сквозь ткань. И сердце забилось чаще.

Мы молчали. Я слушал, как она дышит — ровно, спокойно, будто ей не нужно было ничего, кроме этой минуты. А мне нужно было всё. Но я боялся сказать.

— Максим, ты когда-нибудь целовался? — позвала она.

Вопрос прозвучал неожиданно. Я даже поперхнулся чаем из железного колпочка термоса.

— В каком смысле?

— В прямом. Ну целовался. С девушкой.

— А это важно?

— Мне просто стало интересно.

Я замялся. В моей жизни были девушки — пара-тройка случайных поцелуев на школьных дискотеках, ничего серьёзного. Но сейчас, глядя в её голубые глаза, подсвеченные лунным светом, я понимал, что всё, что было раньше, — не считается.

— Было пару раз, — сказал я осторожно. — Но это не то.

— А что «то»?

— То, когда целуешь не потому, что надо, а потому, что не можешь не поцеловать.

Она замолчала. Я смотрел на её губы — бледные, чуть припухшие от горячего чая, и думал о том, что никогда не хотел ничего так сильно, как попробовать их на вкус.

— Максим, а ты когда-нибудь хотел поцеловать меня? — снова позвала она.

Я замер. Моё сердце, кажется остановилось.

— Что за вопросы такие у тебя?

— Ответь.

— Варя…

— Ответь, Снегирь.

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Хотел. Почти каждый день. Каждый раз, когда ты улыбаешься. Каждый раз, когда ты поправляешь волосы. Каждый раз, когда ты пьёшь чай и смотришь в окно.

Она тихо выдохнула.

— Тогда почему не поцеловал?

— Потому что я не знаю, хочешь ли ты этого.

— А ты спроси.

Я наклонился ближе. Наши лица разделяли несколько сантиметров. Я чувствовал её дыхание — мятное, тёплое. Чувствовал, как дрожат её ресницы. Чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное, почти болезненное.

— Хочешь? — спросил я шёпотом.

— Хочу, — прошептала она в ответ.

И я поцеловал её.

Сначала неловко, неуверенно — боялся навредить, боялся сделать больно, боялся, что это будет не так, как она хотела. Но она положила ладонь мне на щёку, придвинулась ближе, и вдруг всё стало правильно. Её губы были мягкими, тёплыми, пахли мятой и чем-то ещё — свободой, летом. Я забыл, где мы, забыл, что за окном ночь, забыл, что я уезжаю.

Она выдохнула мне в губы: «Снегирь…».

И я понял, что обратного пути нет. Я влюбился.

— Ты как? — спросил я, когда мы отстранились.

Она улыбнулась. Глаза блестели.

— Хорошо.

— Только хорошо?

— Не придирайся к словам.

Я засмеялся, прижал её к себе. Она уткнулась носом мне в шею и прошептала:

— Обязательно вернись ко мне.

— Это обещаю.

Мы сидели на чердаке до самого рассвета. А когда солнце начало подниматься из-за леса, она взяла меня за руку и сказала:

— У тебя глаза как у снегиря. Яркие, красные.

— Они не красные, — возразил я.

— Красные. И грудь у тебя красная.

— У меня футболка красная.

— Неважно. Ты навечно — мой Снегирь.

Она поцеловала меня сама — долго, крепко, с какой-то отчаянной нежностью.

— Снегирь мой, — прошептала она.

— Варя…

— Поезжай уже, а то я разревусь.

— Варя… я...

— Поезжай, — повторила она твёрже.

Я спустился вниз, завёл мотоцикл. Она стояла на крыльце, кутаясь в кофту. Я махнул рукой, она робко махнула мне в ответ.

В зеркале заднего вида я видел, как она становится всё меньше и меньше, пока не превратилась в точку.

Тогда я ещё не знал, что увижу её снова только через десять лет.