Июль раскалил воздух до такой степени, что даже тени от деревьев перестали спасать. Мы сидели на крыльце её дачи, обмахивались газетами и пили квас, который тётя Лида принесла в кувшине со льдом. Я смотрел, как капли стекают по запотевшему стеклу, и думал, что этот вкус — квас, мята, нагретое дерево — навсегда останется для меня вкусом настоящего лета.

— Ты когда-нибудь был в лесу ночью? — спросила Варя, отставляя кружку.

— В каком смысле — ночью?

— В прямом. Когда темно, только звёзды и луна. И ты идёшь по тропинке, ничего не видишь, но чувствуешь каждый куст, каждую ветку.

— Нет, — признался я. — В лесу ночью либо волки, либо клещи.

— Здесь нет волков. Есть лисы. И еноты.

— Еноты не водятся в Подмосковье.

— Откуда ты знаешь?

— Я читал про животных.

Она посмотрела на меня с большим уважением.

— У меня тоже была энциклопедия. Только я в ней смотрела картинки с модной одеждой.

— И что, помогло?

— Помогло понять, что я не хочу быть как все. И не хочу одеваться как все.

— А как ты хочешь?

— Как я. Просто.

— Это самое сложное, — сказал я.

— Что — просто быть собой?

— Да.

— Ты поэтому уехал от родителей?

Я кивнул.

— И поэтому не хочешь возвращаться?

— Не хочу возвращаться туда, где меня не видят, как личность.

— А тебя видят здесь, как личность?

— Ты видишь, — сказал я.

Она замолчала. Потом встала.

— Пойдём в лес.

— Сейчас? В такую жару?

— Самая жара уже прошла. Скоро закат.

Я не спорил. Я вообще с ней не спорил, когда дело касалось прогулок.

Мы пошли по тропинке, которая вилась между сосен. Она шла впереди, я за ней. Иногда она останавливалась, прислушивалась к звукам, потом снова шла.

— Что ты делаешь? — спросил недоумённо я.

— Слушаю. Лес. Он говорит.

— Лес не говорит.

— Говорит. Ты просто не умеешь слышать.

Я замолчал. Может, она права. Я привык слушать только то, что полезно: двигатель, команды, собственные мысли. Лес я никогда не слушал. И даже не пытался раньше этого делать.

Она остановилась на поляне, залитой солнцем. В середине росла старая сосна с ободранной корой — видимо, сюда приходили дикие животные или влюблённые парочки.

— Здесь хорошо, — сказала она. — Давай немного посидим.

Мы сели на поваленное дерево. Я сорвал травинку, зажал в зубах. Она смотрела на небо.

— Максим, а ты веришь в судьбу?

— Не знаю. А ты?

— Хочу верить. Чтобы было на кого надеяться, когда всё плохо.

— Ты можешь надеяться на меня.

Она повернулась ко мне. В её глазах отражалось небо — голубое-голубое.

— Ты не можешь быть всегда рядом со мной.

— Могу попробовать.

— А если не получится?

— Тогда ты будешь надеяться на кого-то другого.

Она упрямо цокнула языком:

— Не хочу на другого.

— Тогда надейся на себя, Варя.

Она усмехнулась.

— На себя я надеюсь каждый день. Иначе не встану с кровати.

— Тяжёлое утро?

Она протяжно вздохнула, как будто ей было под семьдесят лет.

— Тяжёлая жизнь.

Я хотел спросить, что именно тяжёлое, в её жизни, но не стал. Она сама расскажет, когда захочет. И когда придёт время.

Она сорвала травинку, сплела из неё колечко, надела на свой безымянный палец.

— Смотри, какое красивое.

— Просто зелёное.

— Зато своё. Не купленное.

— Ты против покупного?

— Против того, чтобы за деньги можно получить всё. Даже любовь.

— Любовь за деньги не купишь.

— Моя мама не согласится с тобой.

Я промолчал. О её матери я знал мало — только что она не любит деревню и предпочитает Москву. И что Варя на неё совсем не похожа.

— Расскажи о ней, — попросил я.

— О ком?

— О своей маме.

Она помедлила.

— Мама красивая. Умная. Любит вечеринки, бриллианты и чтобы всё было «как у людей».

— А ты?

— А я люблю тишину. И простоту. И чтобы никто не лез в мою душу.

— Мы и в этом похожи.

— А-то.

Она сняла травяное колечко, надела мне на мизинец. Оно было маленьким, почти воздушным.

— Это тебе. На память.

— Я запомню этот момент и без колечка.

— А ты надень. Потом, когда будешь в армии, смотри на него и вспоминай, что тебя ждут.

— Кто ждёт?

— Я.

Я не нашёлся, что ответить. Просто сидел и смотрел, как солнце опускается за деревья. А сам в это время весь дрожал, от волнения.