Я не планировал оставаться у тётки надолго. Честно говоря, я вообще не планировал ничего, кроме как лежать в гамаке, чинить мотоцикл и ждать сентября, когда меня заберут в армию. Но на следующее утро, после завтрака домашним творогом со сметаной и выслушав очередной рассказ о том, как соседский козёл забрался на крышу сарая, я поймал себя на мысли, что хочу снова увидеть Варю.

Не то чтобы я не мог без неё дышать — нет, я вообще не верил в эту «любовь с первого взгляда». Любовь, по-моему, это когда человек сначала бесит, потом ты привыкаешь, потом замечаешь, что без него скучно, а потом уже поздно что-то менять. Как с мотоциклом. Он меня бесил, когда глох на каждом перекрёстке, потом я привык чинить его на ходу, потом без этого ремонта я уже не чувствовал, что живу. Но Варя? Она не бесила. Она была… другой.

Я прождал целый день. Выдержал. На второй день поехал в лес, собрал полкорзины подберёзовиков, помог тётке перебрать картошку. На третий день сдался.

Подъехал к её воротам, заглушил мотоцикл, постоял минуту, собираясь с духом. Потом нажал кнопку звонка. Калитка открылась почти сразу, и на пороге появилась Варя — в длинном сарафане в цветочек, с книгой в руках и в смешных очках в тонкой оправе, которые съехали на кончик носа. Волосы были собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и падали на лицо.

— А, бродячий механик, — усмехнулась она, прищурившись. — По деревне катаешься?

— Нет, — сказал я, опираясь на мотоцикл. — Скучно стало. А тут, кроме тебя, развлекаться не с кем. Даже козёл соседский меня игнорирует.

— Козёл тебя игнорирует? — она подняла бровь. Потом прыснула со смеху и прикрыла рот ладонью.

— Второй день отворачивается. Я думал, мы друзья.

— Может, он обиделся, что ты его не угостил.

— Чем?

— Не знаю. Козлы любят капусту.

— У меня нет капусты. Есть только гаечный ключ.

— Гаечный ключ козла не накормит, — философски заметила она, всё-еще широко улыбаясь.

— Зато им можно починить сломанные отношения, — парировал я.

Она опять рассмеялась — звонко, запрокидывая голову так, что хвост качнулся.

— Ладно, бродячий механик, проходи. Покажешь свои инструменты?

— А ты покажешь свои?

— Свои что?

— Владения.

— Ах, владения, — она кивнула. — Покажу. Но предупреждаю: у меня здесь одни развалины. И крапива. И пчёлы.

— Пчёл не боюсь.

— А крапиву?

— Обожгусь, но потерплю.

— Ну, смотри, — она кивнула и повела меня в сад.

Мы гуляли до самого обеда. Она показывала мне полянки, где, по её словам, каждую осень вырастали подосиновики размером с тарелку. Заброшенный колодец, затянутый тиной, где, по легенде, утонул местный барин ещё до революции. Старую беседку, увитую плющом, где, по её же словам, она скинула с перил мальчика из соседней деревни, когда ей было тринадцать. Он полез к ней целоваться без разрешения.

— И что, понравилось? — спросил я с каменным лицом, хотя внутри неприятно кольнуло.

— Ужасно, — вздохнула она. — Он будто не мылся неделю. Я чуть не задохнулась. Думала, если его любовь такая, то лучше без любви проживу.

— А я думал, любовь пахнет мятой, — ляпнул я и тут же пожалел.

Она посмотрела на меня с любопытством.

— Мятой? Почему?

— Вот она для меня теперь пахнет… — я запнулся.

— А я думала, мятой пахнет свобода, — сказала она тихо.

Мы замолчали. Неожиданно в кустах застрекотал кузнечик, и этот звук вдруг показался мне самым громким на свете.

— Ладно, — сказала она, отряхивая платье. — Пойдём дальше.

Мы начали встречаться каждый день. Сначала — по несколько часов, потом — до темноты, потом — с утра и до самого вечера, так что тётка начала подозрительно коситься и спрашивать, не появилась ли у меня «девушка в той стороне».

— Какая девушка? — спросил я, делая вид, что не понимаю.

— Та, к которой ты каждый день мотаешься на своём железном коне, — тётка вытерла руки о фартук. — Я не слепая. И не глухая. Ты когда возвращаешься назад, у тебя глаза светятся.

— Светятся?

— Как у кота, который нашёл сметану.

Я рассмеялся.

— Тёть, ну какая сметана? Она просто человек интересный.

— Интересный, — передразнила она. — Я твою мать знала, как облупленную. Сестра ведь родная. У неё тоже так глаза светились, когда она вашего отца встретила. И чем кончилось?

— Тем, что они до сих пор вместе, — напомнил я.

— Вместе, — вздохнула она. — Но счастливы ли?

Я не знал, что ответить. Мои родители не были несчастны. Они просто… жили. Как все. Как соседи. Как миллионы людей, которые просыпаются, идут на работу, смотрят телевизор и ложатся спать. И в этой размеренности не было места «светящимся глазам».

— А ты счастлива, тёть? — спросил я.

Она помолчала, потом махнула рукой.

— Я старая. Мне уже поздно. А ты — молодой. Так что светись, пока можешь. Только осторожно, не обожгись.

Я обещал не обжигаться, но понимал, что вру сам себе.

Варя оказалась не только красивой, но невероятно смешной и умной. У неё была привычка комментировать всё, что происходит вокруг, причём такими едкими замечаниями, что я иногда давился смехом.

— Смотри, — сказала она однажды, показывая на соседский участок, где мужик пытался завести газонокосилку. — Это мой папа в миниатюре. Та же поза, тот же звук, та же безнадёга.

— У твоего папы есть газонокосилка?

— У моего папы заводы. Но суть та же: громко, пыльно и никакого результата.

Мы засмеялись.

— А у тебя есть такие наблюдательные замечания про свою семью? — спросила она.

— Моя семья не даёт много поводов для шуток, — сказал я. — Они слишком… нормальные.

— Нормальные — это скучно.

— Нормальные — это скорее безопасно.

— А тебе нужно безопасно?

Я подумал.

— Не знаю. Может, мне нужно, чтобы было больно. Чтобы чувствовать, что я живой.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты интересный, Максим.

— Спасибо.

— Мне это нравится.

Она улыбнулась, и я почувствовал, что земля уходит из-под ног.

В середине июля мы впервые поссорились. По-настоящему.

Я сказал, что после армии, может быть, поступлю на контракт, останусь служить. Не потому, что мне нравится убивать — я вообще никому не желал зла. А потому, что не видел другого способа заработать и при этом чувствовать, что моя жизнь что-то значит.

Она побледнела. Побледнела так, что веснушки стали ярче, а губы почти слились с кожей.

— Ты хочешь умереть? — спросила она тихо, срывающимся голосом.

— Я хочу, чтобы моя жизнь что-то значила.

— А я? — спросила она. — Я для тебя ничего не значу?

— Ты, для меня всё, — сказал я. — Но я не могу сидеть на месте и ждать, пока жизнь пройдёт мимо. Я не могу быть… просто парнем. Нужно, чего-то добиться в этой жизни.

— Ты можешь быть просто парнем! — почти выкрикнула она. — Ты можешь быть собой, и этого достаточно!

— Для кого?

— Для меня!

Мы замолчали. Я смотрел на неё, она — на меня. В её глазах стояли слёзы.

— Ты эгоист, — сказала она.

— Нет, Варя.

— Ты трус. Ты боишься попробовать жить нормальной жизнью.

Она встала и ушла в дом. Я слышал, как хлопнула дверь — громко, с яростью.

Я не пошёл за ней. Просто сидел на крыльце, смотрел на закат и думал, что, возможно, зря я приехал эти летом в деревню.

Через час она вышла. С заплаканными глазами, с красным носом. Всё равно красивая. Даже красивее.

— Дурак, — сказала она, садясь рядом.

— Знаю.

— Я не хочу тебя терять, — сказала она с голосом полным слёз.

— Не потеряешь.

— Обещаешь мне?

— Обещаю.

Она заплакала снова. Я обнял её. Неловко, как-то по-детски, прижимая к себе. И в тот момент я понял: я не могу её потерять. Не потому, что «она, для меня всё». А потому, что без неё я снова стану тем парнем, который просто чинит мотоцикл и никому не нужен.

Мы сидели на крыльце до темноты. Она пила мятный чай из большой кружки, я пил из своей, поменьше. Молчали. Иногда молчание бывает тяжелее любой ссоры. Это молчание было другим — уставшим, примирительным.

— Максим, — позвала она.

Я повернулся к ней.

Она долго молчала. Потом спросила:

— А если я не дождусь тебя из армии?

— Дождёшься.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что я обязательно к тебе вернусь. А ты — ты слишком упрямая, чтобы меня забыть.

Она усмехнулась.

— Это правда. Меня мама называет «бык в юбке».

— Красивое прозвище.

— Ага. Особенно когда я слышу его на благотворительных приёмах.

Мы засмеялись.

В ту ночь я остался у неё до полуночи. Мы сидели на чердаке, смотрели на звёзды и говорили о глупостях. О том, какое мороженое лучше — пломбир или шоколадное. О том, что она не переносит запах жареной рыбы, а я ненавижу манную кашу.

— Ты тоже не любишь манную кашу? — удивилась она.

— А кто её любит?

— Не знаю. Наверное, только те, у кого нет зубов.

— Или те, кому в детстве нечего было есть, кроме этой манки.

— У тебя в детстве нечего было есть?

— Не то чтобы нечего. Просто мама с папой экономили. Манка была дешёвой.

— А теперь ты ешь что хочешь?

— Теперь я в общаге живу, ем что есть. Разница небольшая.

Она вздохнула.

— Знаешь, я тоже привыкла к тому, что есть. Не к роскоши — к одиночеству.

— Ты теперь не одна.

— Да, теперь мы вместе.

Она положила голову мне на плечо.

— А когда ты уедешь?

Я шумно сглотнул, шея дёрнулась:

— У нас ещё есть время.

— Его никогда не хватает.

— Это правда.

Мы замолчали. Звёзды смотрели на нас сквозь окно. Я вдруг подумал, что мне не нужно ничего, кроме этой минуты. Ни денег, ни славы, ни армии. Просто сидеть здесь, с ней, и слушать, как она дышит.

Но наши минуты кончаются.