Мы вышли в сад. Сумерки опускались быстро, звёзды только начинали проступать на бархатном небе. Она вела меня по тропинке, между кустов сирени, мимо яблонь и старой беседки, где, по её словам, она «читала книжки и представляла, что это её замок».

— А ты веришь в такие вещи? — спросил я.

— В какие?

— В сказочные. Где принцы спасают принцесс.

Она фыркнула.

— Принцы спасают не принцесс. Они спасают свои миллиарды.

— Немного цинично звучит.

— Зато реалистично. Я рано повзрослела.

Я осторожно спросил:

— А если принц будет без миллиардов?

— Тогда он даже не принц. Так, прохожий с мотоциклом.

Я замолчал. Она заметила это и засмеялась в полный голос.

— Шучу, — сказала она, в перерывах между хохотом. — Прохожий с мотоциклом — это лучше. Потому что он чинит машины, а не покупает новые.

— Ты такая странная.

— Я знаю.

Она подошла к старой яблоне, провела рукой по шершавой коре.

— Здесь я в детстве пряталась от родителей. Когда они ссорились. Папа кричал, мама плакала. А я залезала на эту яблоню и делала вид, что меня здесь нет.

— И помогало?

— Нет, конечно. Но это стало привычкой.

Я подошёл ближе. Посмотрел на неё — в темноте её глаза блестели, как два осколка неба.

— Знаешь, я тоже прятался. Только не на яблоне. На крыше сарая.

— Зачем?

— Чтобы не слышать, как мать плачет из-за отца.

Она долго молчала. Потом сказала:

— Мы оба прятались. Но каждый от своего.

— И оба устали.

— Да.

Мы стояли рядом, почти касаясь, и молчали. Это было неловкое молчание? Нет. Это было молчание бесконечного сближения и единства душ.

— Пойдём, — сказала она, взяла меня за руку. — Покажу тебе кое-что.

Она повела меня к старому деревянному домику, почти скрытому зарослями малины. Я подумал сначала, что это баня или сарай, но она отодвинула хлипкую дверь, и я увидел лестницу, ведущую наверх.

— Это чердак, — сказала она, переступая порог. — Я здесь часто сижу, когда хочется побыть одной. Никто сюда не заходит. Даже тётя Лида боится, говорит, здесь водятся пауки и мыши.

— А ты не боишься?

— Пауков немного боюсь. Мышей — нет.

— Логично, — усмехнулся я.

— Логика у меня железная.

Внутри пахло сеном, пылью и чем-то сладким — как я потом понял, сушёными яблоками, которые висели на верёвках под потолком. Сквозь щели в крыше пробивался лунный свет, рисовал на полу золотистые полосы. Где-то в углу стоял старый сундук, на нём лежал потрёпанный плед.

— Удивительное место, — сказал я, оглядываясь.

— Знаю. — Она присела на сундук, похлопала рядом. — Садись. Не бойся, не провалится. Я тут сто килограмм книг перетаскала, выдержало.

— Ты весишь сто килограмм? — я сел рядом и усмехнулся своей дурацкой шутке.

— Остряк.

Мы сидели в полумраке, глядя на звёзды через пыльное окно в крыше. Внизу стрекотали сверчки, через несколько дворов лаяла собака.

— Знаешь, я рада, что ты остановился тогда, — сказала она.

— А я рад, что твоя машина сломалась.

— Я не могла уехать. Меня остановила судьба.

— Судьба.

— Судьба, — повторила она.

В темноте её голос звучал иначе — тише, доверительнее, без той светской маски, которую она носила днём. Я вдруг понял, что смотрю не на красивую девушку в дорогой одежде. Я смотрю на человека, который был так же одинок, как я.

— Максим, я хочу тебя кое-что спросить. — сказала она.

— Спрашивай.

— Ты… ты боишься, что у тебя ничего не получится?

— В каком смысле?

— В жизни. Что ты бесполезно проживёшь всю свою жизнь.

Я задумался. Раньше я боялся. Но сейчас, глядя на звёзды, я чувствовал, что этого страха больше нет.

— Наверное, нет, — сказал я.

— Почему?

— Потому что я встретил тебя.

Она вдруг замерла. Потом тихо сказала:

— Ты нашёл плохую причину.

— Это лучшая причина.

Она не ответила. Но её пальцы легли на мою ладонь и чуть сжали.

Так началось наше лето. Лето, которое перевернуло всю мою жизнь. Лето, которое я буду вспоминать в госпитале, когда сломанные рёбра и рука будут ныть, а медсёстры — ставить болючие уколы.

Лето, ради которого мне стоило выжить.