Когда-то я была уверена, что максимальное проявление откровенности, которого потребует от меня профессия врача, — это лишить пациента последней надежды. Когда коллеги выносили кому-нибудь окончательный смертный приговор, я смотрела на лица больных и видела, как те съеживаются под напором слов. Я и сама не раз была таким врачом. Вас нельзя вылечить. Вы умрете. Он никогда не очнется. Мы больше ничего не в состоянии сделать.
Однако я все больше теряю уверенность в том, что это действительно необходимо. Мне кажется, худшее из того, что мы можем сделать для пациентов, — это дать им ложную надежду. Вместе с тем у нас, врачей, постоянно возникает соблазн не лишать человека последней надежды, не позволять ему погрузиться в отчаяние и безнадежность, даже когда мы знаем, что пришло время для откровенности.
Худшее из того, что врач может сделать для пациента, — это дать ему ложную надежду. Вместе с тем у врачей постоянно возникает соблазн не позволять пациенту погрузиться в отчаяние и безнадежность, даже когда он обречен.
За годы работы врачом я хорошо успела узнать, как зарождаются и рушатся чужие надежды. Если же говорить обо мне лично, то я — как, подозреваю, и большинство остальных людей — воспринимала надежду, да и здоровье в целом, как нечто само собой разумеющееся. И ее потеря оказалась для меня тяжким бременем. К лету 2016 года я утратила веру слишком во многое. В свою способность стать таким врачом, каким всегда стремилась быть; в способность НСЗ обеспечить безопасность пациентам, доверившим ей свою жизнь; в само дальнейшее существование системы здравоохранения, которой так сильно не хватало финансирования и оптимизма. Когда срок моего рабочего контракта подошел к концу, мои внезапно освободившиеся дни заполнились ощущением безнадежности.
Когда закончился мой рабочий контракт, я проводила невероятно много времени с детьми и мужем. Однако при этом я поняла, что не могу уйти из медицины. Слишком уж сильно мне не хватало моих пациентов.
Мою жизнь за пределами НСЗ сложно было назвать плохой. Избавившись от давления, которое я ежедневно испытывала, когда работала в больнице, я почувствовала настоящую свободу. Я начала писать. Такой ритм жизни был мне в новинку: я писала тексты, отвозила детей в школу и забирала их вечером домой, проводила невероятно много времени с ними и с Дэйвом. Эта передышка — мне больше не надо было работать за двоих и постоянно бояться, что из-за нехватки персонала с кем-нибудь из пациентов случится беда, — пошла мне на пользу. Как говорится, это было то, что доктор прописал. Я сидела на трибунах школьного стадиона, наблюдая за тем, как мой сын играет в футбол вместе с приятелями, и чувствовала, что снова могу вздохнуть полной грудью.
А затем в один прекрасный момент, когда я уже некоторое время не работала в больнице, произошло нечто одинаково неожиданное и жизнеутверждающее. Оказалось, что я не могу уйти из медицины. Слишком уж сильно мне не хватало моих пациентов. В детстве я вслушивалась в каждое слово отца и дедушки, травивших медицинские байки, и точно так же сейчас, сталкиваясь с кем-нибудь из друзей-медиков, я пропускала через себя все их рассказы о работе, смакуя мельчайшие детали. Стоит ли говорить, что с каждой неделей моя тоска по больнице только росла. То, что значило для меня больше всего на свете, пусть и впало в спячку, но все еще было способно пробудиться и ожить. В душе я так и осталась врачом. Мне хотелось вернуться обратно, к своим друзьям и коллегам, а прежде всего — к пациентам. Случайно узнав об открывшейся вакансии в хосписе, где я могла наконец-то заняться паллиативным уходом, о котором так мечтала, я решила откликнуться на нее.
Хосписы часто вызывают у людей страх: их принято считать зловещими цитаделями смерти, за дверями которых прячутся наши первобытные табу.
Хосписы по понятным причинам часто вызывают у людей страх: их принято считать зловещими цитаделями смерти, за дверями которых прячутся наши первобытные табу. Для многих они являются воплощением безнадежности. Для меня же хосписы в каком-то смысле более наполнены жизнью, и в первую очередь ее ценностями, чем другие подразделения больницы. Заботящиеся о своих близких родственники, чье общее горе свидетельствует об их любви и привязанности. Пациенты, которые с невероятным достоинством и храбростью встречают то, о неизбежности чего каждый из нас старается не думать. Персонал, который выкладывается изо всех сил, чтобы дать людям с максимальным комфортом прожить последние дни. Человечность, сострадание, достижения передовой медицины, обычные человеческие прикосновения и время — драгоценное время, потраченное на то, чтобы выслушать пациента или просто стать свидетелем происходящего. Даже являясь частью системы здравоохранения, дошедшей до крайней черты, хоспис по-прежнему остается местом, где можно быть тем самым целителем, какими нам хотелось бы видеть всех врачей. Узнав, что меня приняли на работу, я почувствовала себя так, будто вернулась домой.
Даже являясь частью системы здравоохранения, дошедшей до крайней черты, хоспис по-прежнему остается местом, где можно быть тем самым целителем, какими нам хотелось бы видеть всех врачей.
В свой первый день я ехала на велосипеде с тем же позабытым чувством, что и много лет назад, на заре своей медицинской карьеры. Ветер бил в лицо, но на небе не было ни облачка. Я мчалась вниз по холму к территории больницы — такая же увлеченная и нетерпеливая, как восемь лет назад. Радостное предвкушение удивило меня саму.
Притаившееся в самой тихой части больничной территории, здание хосписа стояло посреди ухоженного сада, за которым с любовью присматривали добровольцы. Внутри царило спокойствие, которое редко встретишь в отделении для тяжелобольных. Картины, естественное освещение, уютные уголки с наполовину скрытыми креслами и никаких угрюмых плакатов, призывающих всех тщательно мыть руки, есть фрукты и участвовать в обеденных занятиях по зумбе…
Я протиснулись в крохотное помещение, где нам предстояло принять смену от дежурившего ночью персонала, и заняла свое место среди других врачей, медсестер, детского психиатра, социальных работников, эрготерапевтов, музыкального терапевта, психолога и священника. Список пациентов на сегодня: имя и фамилия, номер палаты и, наконец, причина, по которой человек здесь оказался. Последний пункт — самое настоящее собрание медицинских кошмаров. Рак легких, сердечная недостаточность, рак груди, саркома, боковой амиотрофический склероз, глиобластома, рак кишечника, рак яичников, последняя стадия почечной недостаточности. Однако в основном мы уделяем внимание конкретным потребностям пациентов и почти не говорим об их болезнях. Как мы можем помочь Грейс набраться достаточно уверенности, чтобы на этой неделе провести несколько часов у себя дома вместе с мужем? Помогло ли Бобу справиться с болью новое лекарство в шприцевой помпе? Можно ли Джиму вместе с его старыми приятелями по джаз-бенду выступить в часовне при хосписе? Успокоилась ли дочка Саймона? Доставили ли свадебное платье Анны и все ли в курсе, что свадьба состоится в эту субботу? Жизнь, как и смерть, была повсюду, и наша задача заключалась в том, чтобы сделать эту жизнь как можно краше несмотря на ее мимолетность.
Одной из самых человечных особенностей хосписа является диван-кровать в каждой палате, чтобы родственники, если захотят, могли круглосуточно оставаться возле своих умирающих близких. Когда я вышла на работу, Сара уже двое суток провела у постели своего мужа. Она рассказала мне об их уговоре: Стюарт хотел лечь в хоспис, когда придет время, но только при условии, что и Сара там будет. В слабо освещенной палате с наполовину задернутыми шторами и со множеством фотографий, лежащих на прикроватной тумбочке, казалось, что пятьдесят лет их брака — целая жизнь вдвоем — весят больше, чем истощенный раком Стюарт, напоминавший скорее призрака, чем человека.
В хосписе обычно уделяют внимание конкретным потребностям пациентов и почти не говорят об их болезнях, какими бы страшными и тяжелыми они ни были.
— Я будто уже с ним попрощалась, — сказала мне Сара. — Он одной ногой уже там, но другой все еще здесь. И хотя он знает, что я рядом, мне кажется, что в душе он уже себя похоронил.
Она погладила впалую щеку мужа, встала на колени и поцеловала его в лоб. Сколько интимной близости в легком и нежном прикосновении! Хотя Стюарта и покидала жизнь, их любовь, казалось, никогда не была такой крепкой. К счастью, тщательно подобрав препараты, мы успешно сдерживали симптомы болезни. Став свидетелем столь трогательной сцены, я оставила их, довольная тем, что и мужу, и жене было максимально комфортно.
Разумеется, даже в хосписе смерть далеко не всегда выглядит такой мирной. Так, Тереза — женщина за сорок с раком яичников — была в ужасе при мысли о том, что ее дети-подростки останутся без нее. Еще она страшно переживала о том, каким ударом может стать для них визит в хоспис и зрелище ее отекших конечностей, шевелить которыми она могла лишь с большим трудом. Однако поездки домой она боялась еще больше. Благодаря долгим уговорам и пристальному вниманию к ее состоянию мы убедили Терезу в том, что поездка домой вполне возможна. Все врачи, медсестры и эрготерапевты на протяжении целой недели помогали ей обрести уверенность в себе.
— Больше всего на свете мне хочется просто лечь в кровать вместе с Жасмин, как в былые времена, и взять ее за руку, — сказала Тереза.
К концу недели она решилась все же съездить домой. Утром перед отъездом я держала ее за руку и всячески старалась успокоить. Когда она вернулась, я зашла к ней в палату и услышала, что у нее все получилось. Терезу было не узнать. Пропитанная отчаянием серая осунувшаяся маска сменилась тусклым сиянием.
Одной из самых человечных особенностей хосписа является диван-кровать в каждой палате, чтобы родственники, если захотят, могли круглосуточно оставаться возле своих умирающих близких.
— Мы лежали вместе на кровати и болтали, прямо как раньше, — сказала она с блестящими от слез глазами. — Я и не думала, что это возможно. Мне не верилось, что я снова смогу оказаться дома.
Я улыбнулась. Да и как было не улыбнуться? Благодаря поддержке работников хосписа мать провела время со своей дочерью, о чем даже и не мечтала. Рак не отступил, и перспективы оставались мрачными, но это не помешало нам помочь Терезе снова испытать то, что было для нее столь важно, и теперь она светилась от счастья.
В идеальном мире индивидуальный подход к каждому пациенту практиковали бы не только в хосписах, но и во всех остальных учреждениях НСЗ. Разумеется, ограниченность ресурсов этому препятствует. Конечно же, в первую очередь следует уделять внимание неотложным потребностям пациентов, чья жизнь оказалась под угрозой. Когда ресурсов становится все меньше и меньше, сострадание, доброта и человеческое отношение к пациентам распределяются так же скупо, как и операции на катаракте, замена тазобедренного сустава и современная дорогостоящая химиотерапия. Людям, работающим в НСЗ, остается либо уйти, не выдержав невыносимых условий труда, — как ненадолго сделала я, — либо, окончательно утратив сострадание к пациентам и преданность своей работе, заниматься ею безо всякого энтузиазма. В обоих случаях система здравоохранения оказывается под ударом, все сильнее отдаляясь от того, какой она должна — и все еще может — быть.
Выход Великобритании из ЕС, заявления Найджела Фаража, подорожание пасты мармайт, изменение формы шоколада «Тоблерон» — наряду со всеми этими громкими событиями в британской политической и общественной жизни 2016 и 2017 годов, проблемы Национальной службы здравоохранения вызывают у людей весьма противоречивое отношение. Согласно опросам среди британцев, НСЗ неизменно возглавляет список объектов национальной гордости, набирая больше голосов, чем наша история, королевская семья, демократическая система, а также культура и искусство Великобритании. Медицинский уход от колыбели до могилы, предоставляемый независимо от размера банковского счета, определенно резонирует с нашими глубинными убеждениями, с нашим чувством единения — а может, и с более примитивными человеческими инстинктами, призывающими нас заботиться друг о друге и проявлять доброту, особенно когда дело касается боли и страданий. Вместе с тем, как бы мы ни любили НСЗ, нельзя бесконечно отрицать очевидное: нашей системе здравоохранения все сложнее обеспечивать качественный медицинский уход.
Когда ресурсов мало, сострадание, доброта и человеческое отношение к пациентам распределяются так же скупо, как и операции на катаракте, замена тазобедренного сустава и дорогостоящая химиотерапия.
Обозреватель газеты Times А. А. Джилл в своей последней статье, опубликованной всего за несколько дней до его смерти от неоперабельного рака легких, прекрасно подметил силу, амбиции, парадоксы и недостатки нашей священной, но весьма потрепанной НСЗ.
«То, что болезни и постельный режим стали для нас неким жертвенным алтарем, краеугольным камнем нашей национальной политики, кажется совершенно невероятным и для нас не характерным. Тем не менее факт остается фактом: с каждыми выборами состояние Национальной службы здравоохранения неизбежно становится показателем эффективности нынешнего правительства, его опорой. НСЗ является для нас олицетворением всего того хорошего, что мы сами в себе видим… В больнице НСЗ невозможно быть расистом. Это отклонение тут лечится моментально… В НСЗ нет места сексизму или высокомерию… Забота и юмор, чувство сплоченности противопоставляются шаткой, хронически больной системе, олицетворяя все лучшее, что в нас есть, — вот мы и предпочитаем об этом врать» [79].
Со всей этой ложью (или по крайней мере с преувеличением: мол, НСЗ уникальная и неповторимая, самая лучшая в мире) Джилл столкнулся на собственном горьком опыте, когда ему отказали в дорогостоящем лекарстве от рака, которое, хотя и не могло его вылечить, дало бы ему дополнительное время, чтобы провести его с близкими. Живи Джилл в другой европейской стране, он мог бы незамедлительно получить доступ к этому новейшему препарату под названием ниволумаб. Но в Великобритании, чтобы не ждать слишком долго, он должен был заплатить за него из своего кармана. С учетом низкого уровня выживаемости больных раком можно только представить, каким ударом для Джилла стал отказ в возможности прожить на несколько драгоценных недель и месяцев дольше, из-за того что НСЗ поскупилась потратить на ниволумаб деньги налогоплательщиков.
Несмотря на это, Джилл интуитивно уловил причину, по которой столь многие упорно цепляются за НСЗ: все дело в том, что она приподнимает нас в наших собственных глазах. Не будь веры в НСЗ, насколько упала бы наша коллективная самооценка? Мы стремимся убедить себя в своих благородстве и человечности — в том, что мы общество, в котором каждый готов друг другу помочь. Но если мы не готовы платить достаточно налогов для поддержания системы, которая гарантирует каждому получение необходимой ему медицинской помощи, то что нам это дает? Вынуждает признать, что в конечном счете мы слишком скупы, чтобы финансировать будущее НСЗ?
Огромное значение тут имеют эмоции. Критики НСЗ зачастую отметают их, называя полным вздором. Вся горькая и неприятная правда для них заключается в том, что НСЗ — ископаемый динозавр, корявый и неповоротливый пережиток прошлого, который плохо справляется со своими обязанностями, расходует слишком много денег и, по-хорошему, должен был давным-давно вымереть, если бы не сентиментальность тех, кто не хочет видеть преимуществ невидимой руки свободного рынка. Вот что заявляет политтехнолог Джон Мактернан от лица мозгового центра правых — Института экономических проблем:
«Когда речь заходит о НСЗ, никакие факты и аргументы не имеют значения — на первое место выступают чувства и сантименты. Обозреватели часто говорят, что мы живем в мире, где факты больше не играют роли. Если это действительно так, то НСЗ определенно занимает в этом деле лидирующие позиции — дискуссии о ее будущем уже довольно давно ведутся без оглядки на реальные факты» [80].
Это, разумеется, преувеличение. Ничто не мешает преданно верить в политические принципы, лежащие в основе НСЗ, но при этом трезво и хладнокровно оценивать факты, свидетельствующие о том, насколько хорошо и эффективно она справляется со своими обязанностями. Действительно, было бы странно, если бы врачи, еще во время учебы с головой погружающиеся в доказательную медицину, отказались от попыток объективно и рационально оценить общую эффективность НСЗ. Если говорить о политической стороне вопроса, то я, может, и ценю справедливую систему здравоохранения, финансируемую за счет подоходного налога, но как врач я прежде всего хочу для своих пациентов только самого лучшего, так что НСЗ есть к чему стремиться.
Бесспорно, некоторые данные международной статистики по-настоящему ужасают. Они показывают, что по многим важным параметрам НСЗ значительно отстает от систем здравоохранения в других западных странах, причем наиболее показательные примеры связаны с раком. В частности, по такому показателю, как пятилетняя выживаемости больных раком груди, яичников и толстой кишки, Великобритания входит в последнюю десятку среди всех тридцати пяти стран — членов ОЭСР [81].
По многим важным параметрам Национальная система здравоохранения Британии значительно отстает от систем здравоохранения в других западных странах, особенно в том, что касается рака.
С другой стороны, разве можно этому удивляться, если учесть, сколь ничтожную часть валового внутреннего продукта мы тратим на здравоохранение? По данным ОЭСР, в 2013 году (на момент написания книги это последний год, за который была опубликована полная статистика) Великобритания выделила на здравоохранение лишь 8,5 % от ВВП, что ставит ее на тринадцатое место из пятнадцати стран, являющихся первоначальными членами ЕС [82]. И это при том, что по объему экономики Великобритания является шестой в мире. В среднем же в ЕС на здравоохранение было выделено 10,1 % ВВП. Таким образом, по словам Джона Эпплби — ведущего экономиста независимого аналитического центра в области здравоохранения Nuffield Trust, ключевой вопрос: «заключается не в том, можем ли мы позволить себе тратить больше, — в конце концов, многие страны успешно делают это не одно десятилетие. Скорее вопрос в том, можем ли мы и дальше позволить себе тратить относительно мало, учитывая все те улучшения в медицинском обслуживании, которые мы хотим и ожидаем увидеть от нашей системы здравоохранения» [83].
Иначе говоря, хотим ли мы и дальше урезать расходы на НСЗ, чтобы вписаться в заранее заданный бюджет, или же готовы обеспечить такой бюджет, который позволит достичь желаемого уровня здравоохранения? Проблема, разумеется, не только в деньгах. НСЗ до сих пор иногда бывает до ужаса неповоротливой. И хотя, бесспорно, существуют изощренные способы повышения ее эффективности, сокращение персонала и нормирование предоставляемых НСЗ медицинских услуг не самое разумное решение. Подход «лучше меньше, да лучше» в данном случае не работает. Урезание финансирования явно не сделает наше здравоохранение лучшим в мире. В политике здравоохранения, равно как и в самой медицине, нет места ложной надежде, неискренности и стремлению выдавать желаемое за действительное.
Прозрачность — если она вообще что-то значит в ситуации с НСЗ — начинается с откровенного разговора о стоимости первоклассного здравоохранения. Если мы хотим самого лучшего, то придется за это заплатить, и никак иначе. Вместе с тем политики все так же боятся открыто говорить об этом с общественностью и продолжают отрицать тот факт, что наша система здравоохранения, которую правительство якобы холит и лелеет, в действительности разваливается прямо у него под носом.
После того как я обнаружила, что не могу полностью отказаться от заботы о пациентах, во мне вновь проснулся оптимизм. Он убеждает меня, что нечто упорное и несокрушимое удерживает НСЗ на плаву. И на работе я вижу это повсюду. Какими бы измученными и обессиленными ни были мои коллеги — врачи и медсестры, для многих из них возможность заботиться о других по-прежнему стоит всех потраченных на это усилий. Кроме того, полагаю, мы цепляемся за лучик надежды на то, что однажды все изменится — политики начнут разбираться с проблемами НСЗ, объемы инвестиций и штат персонала увеличатся.
Самый простой и быстрый способ убить эту надежду — упорно отрицать существование проблем. По сути, в этом и заключается самое неприятное последствие правительственной пропаганды, из-за которой персонал НСЗ фактически лишается права высказаться, права быть услышанным, права на то, чтобы в него верили. Лишается права голоса. Когда никто не принимает во внимание твои опасения по поводу безопасности пациентов, когда никто не верит твоим словам о том, что НСЗ на грани, когда правительство втаптывает тебя в грязь или разрушает твою жизнь за попытку высказаться, никто не может винить тебя за то, что ты рано или поздно опускаешь голову и руки в безмолвном отчаянии. Политикам удалось тебя заткнуть.
Какими бы измученными и обессиленными ни были мои коллеги — врачи и медсестры, для многих из них возможность заботиться о других по-прежнему стоит всех потраченных на это усилий.
Целый год младшие врачи твердили о том, насколько опасна нехватка персонала, и ужасы зимы 2016–2017 годов подтвердили большую часть того, о чем мы предупреждали, однако Министерство здравоохранения продолжает закрывать глаза на факты. В результате можно прийти к заключению (как я и сделала в свое время), что затянувшийся конфликт так ни к чему и не привел, что все наши усилия были напрасны и что в современном мире, где факты гроша ломаного не стоят, наивно надеяться на что-то большее. В конце концов, именно в 2016 году Кабинет министров заявил, что с британского народа «довольно экспертов», а по другую сторону Атлантики известный обманщик смог победить на выборах президента США. Факты и мнения экспертов никогда прежде не выглядели столь слабыми.
Лично для меня конфликт достиг наивысшей точки, когда Джереми Хант, целый год самоуверенно ссылавшийся на спорную статистику смертности пациентов, заявил на осеннем заседании Консервативной партии: «Я призываю БМА и всех младших врачей перестать спорить по поводу статистики» [84]. И чуть ли не тут же он привел статистические данные — опять-таки довольно сомнительные, — чтобы добавить высокопарного балласта в свои сказки о «семидневной работе» НСЗ. На сей раз в качестве подтверждения тезиса о неэффективности медицинского ухода в выходные дни он сказал, что «когда они проверяли», только в каждой десятой больнице врач-консультант осматривал пациентов в течение четырнадцати часов после поступления. Если же верить независимым специалистам, то как минимум 80 % больных успевали пообщаться со старшим врачом за этот временной интервал [85]. Вот так правительство исполнило очередной фокус со статистикой.
Статистика, то есть факты, — краеугольный камень хорошей медицины, и современные врачи — это в первую очередь ученые.
Статистика, то есть факты, — краеугольный камень хорошей медицины. Современные врачи — это в первую очередь ученые, а не какие-то там шарлатаны, и политика в области здравоохранения должна опираться на те же эмпирические доказательства, которыми мы руководствуемся в повседневной практике. Нужно обладать запредельным нахальством, чтобы в одной и той же двадцатиминутной речи успеть и привести заведомо ложную статистику, и призвать врачей прекратить споры о статистике. Разве можно представить более наглую подтасовку фактов? А ведь этот человек только что в очередной раз назвал себя чемпионом по откровенности в НСЗ и торжественно заявил — все в той же речи, — что пациенты «хотят быть уверены в том, что в нашей демократической стране ничей голос не будет заглушен могущественным государством или могущественной бюрократией, даже если речь идет о нашей любимой НСЗ» [84].
Но если и можно кратко описать все происходившее с младшими врачами на протяжении года с начала открытого конфликта, то лучше фразы, чем «их голос был заглушен правительством», не подобрать. А когда озабоченность и беспокойство персонала игнорируются слишком долго и упорно, он в конечном счете сдается и перестает противиться происходящему, о чем пациенты, лечившиеся в больнице Мид-Стафф, и их родные узнали на собственном горьком опыте. Молчание вовсе не означает, что ситуация исправилась, — просто люди отчаялись что-либо предпринимать.
Однако ситуация вовсе не обязательно должна складываться именно так. У каждого есть выбор: сдаваться или продолжать борьбу. Как подметила американская писательница и активистка Ребекка Солнит:
«Нашим противникам хотелось бы, чтобы мы думали, будто все безнадежно, будто нам ничто не под силу, будто нет смысла что-либо предпринимать, будто победа невозможна. Надежда — это дар, от которого не нужно отказываться, это сила, которую не нужно списывать со счетов. И хотя надежда может быть актом неповиновения, одно лишь неповиновение не является достаточной причиной для того, чтобы надеяться. К счастью, для этого есть куда более веские причины» [86].
И пожалуй, самая веская причина для надежды заключается вот в чем: хотя Ханту и удалось одержать желанную «победу» над младшими врачами, он, сам того не ведая, помог нам отыскать и голос, и достаточно уверенности, чтобы его использовать. Есть некая приятная ирония в том, что вопреки всем попыткам выставить младших врачей «воинственными» активистами, одураченными БМА, ни один другой человек так не способствовал обретению нами уверенности, решительности и готовности открыто выступать против правительства, как Джереми Хант.
Прежде покорные и никогда не высовывавшие головы, врачи моего поколения научились говорить, причем так, чтобы быть услышанными.
Кто, как не он, смог сплотить между собой разрозненную толпу младших врачей, которые внезапно отыскали общую цель и вновь обретенный вкус к разрушительной откровенности? В конце концов, каждый день на работе мы защищаем интересы пациентов — и сейчас мы просто начали делать то же самое на политической арене, так как больше не могли мириться с лицемерной позицией правительства, которое отказывалось признавать бесспорные факты упадка НСЗ.
Прежде покорные и никогда не высовывавшие головы, врачи моего поколения научились говорить, причем так, чтобы быть услышанными. И останавливаться на достигнутом мы не собираемся. Нравится это правительству или нет, мы продолжим поддерживать политику откровенности, чтобы народ знал, каково истинное положение дел, — если не от Министерства здравоохранения и влиятельных лиц в медицинских кругах, то от рядовых работников НСЗ.
— Рэйч! Представляете? Представляете, что случилось с Салли? Настоящее чудо!
На часах было восемь утра. Я пришла пораньше на дежурство в онкологическом центре, рассчитывая спокойно выпить чашечку двойного латте, пока буду готовиться к обходу палат. Обычно медсестры не имели привычки приставать, стоило мне переступить порог здания, но и Салли Морли была далеко не самой обычной пациенткой.
— Что? Что случилось? — тут же забеспокоилась я. — С Салли все в порядке?
— В порядке? — рассмеялась медсестра. — Говорю же вам, это чудо. Идите и сами посмотрите.
Двумя месяцами ранее, когда я только начала работать в онкологическом центре, случай Салли стал одной из немногих счастливых историй в нашем отделении. У этой жизнерадостной женщины шестидесяти с небольшим лет, прежде работавшей сиделкой в доме престарелых, диагностировали особенно агрессивную форму лейкемии, с которой стандартная химиотерапия справиться не смогла. Последней надеждой оставалась пересадка костного мозга — длительная процедура, подразумевающая применение широкого арсенала ужасно токсичных препаратов. Пересадка прошла на удивление хорошо. Пациентка стойко перенесла побочные эффекты химиотерапии, не утратив чувства юмора, а донорский костный мозг прекрасно прижился в организме. Лабораторные показатели крови нормализовались — от лейкемии не осталось и следа. Салли наконец была готова покинуть больницу и вернуться домой — к нормальной жизни вдвоем с любящим мужем.
На протяжении всего ее полуторамесячного пребывания в онкологическом центре Рон почти не отходил от постели жены. Когда из-за препаратов кожа Салли стала невыносимо сухой и начался сильнейший зуд, Рон заботливо наносил ей на руки и ноги увлажняющий лосьон с ароматом розы. Когда из-за химиотерапии у нее пропал аппетит, он приносил ей лимонный сорбет — единственную еду, от которой Салли не тошнило. «Почему я не могу встретить своего Рона, — плакались медсестры. — Почему мне попадаются одни лишь негодяи?»
Итак, во вторник я аккуратно составила выписной эпикриз Салли, указав всю необходимую для терапевта информацию. Уже на следующий день она собиралась отправиться домой. В среду же во время утреннего обхода что-то изменилось. Когда мы подошли к ее кровати, Салли, обычно дерзкая и непочтительная, была слишком покорной, едва ли не безучастной. Ничего особо тревожного — лишь небольшое изменение; но старая добрая Салли куда-то подевалась. Анализы крови выявили возможные причины: уровень натрия был слишком низким; к тому же сердце билось чересчур часто и хаотично. К четвергу состояние пациентки катастрофически ухудшилось. Когда мы задавали ей вопросы, она только нерешительно улыбалась, будучи не в состоянии сформулировать внятный ответ. Хуже того, ее явно беспокоило собственное состояние: она судорожно теребила простыню и хваталась за канюлю в руке.
— Что с ней? — умоляющим голосом спрашивал Рон у старшего врача. — Что с ней не так? Почему она в таком состоянии?
Проблема в том, что ответа никто не знал.
— Салли! — говорил он, хватая ее за руки. — Салли, это я, Рон. Рон, твой муж. Салли, ты здесь?
Салли безучастно поворачивалась в том направлении, откуда доносились мольбы, и легонько касалась щеки Рона тыльной стороной ладони, словно ею двигало инстинктивное сострадание к ближнему, хоть она и не узнавала находящегося рядом человека. После этого она часто впадала в некое подобие полудремы, глубоко погружаясь в собственный мир. Было больно смотреть, как убивался Рон.
Противораковые препараты — это мощные иммунодепрессанты, и даже обычный вирус герпеса, сопровождающий большинство людей на протяжении жизни, способен убить такого пациента.
Шли недели. Несмотря на бесконечные анализы крови, томограммы мозга и поясничные проколы, причину столь резкого ухудшения ее состояния обнаружить так и не удавалось. Тем не менее Рон настаивал на том, что Салли пойдет на поправку.
— Она у меня борец, — говорил он. — Я знаю, что она где-то там и ей непременно удастся выбраться наружу.
Стараясь не давить на Рона, мы советовали ему набраться терпения, но постепенно внушали мысль о том, что ввиду отсутствия диагноза и каких-либо улучшений Салли вряд ли поправится. Шансы на выздоровление таяли на глазах. Однако Рон и слышать об этом не хотел.
— Салли поправится, — твердил он, упрямо не отходя от ее кровати.
В один прекрасный день мы все-таки поставили диагноз. Капли спинномозговой жидкости, которые мне с трудом удалось добыть при помощи очередной болезненной поясничной пункции, кишели вирусами под названием HHV-6[31]. Впервые попадая в организм, эти вирусы могут вызывать умеренную симптоматику. Но, как правило, мы заражаемся ими в раннем детстве, даже не замечая этого. Они остаются в кровотоке, незаметно сопровождая нас на протяжении жизни. Однако если в более позднем возрасте человеку давать мощные иммунодепрессанты вроде противораковых препаратов, что вводили Салли, вирус порой может активизироваться и, добравшись до мозга, спровоцировать его серьезные повреждения и даже смерть.
Мы назначили Салли самые агрессивные из доступных противовирусных препаратов, но тщетно. Ее состояние стремительно ухудшалось: на смену беспокойству приходила полнейшая безучастность, которая затем сменялась чуть ли не комой, причем подобные изменения наблюдались в течение одного дня. Салли, которую мы полюбили, ускользала от нас все дальше и дальше, однако Рон упорно продолжал удовлетворять ее потребности, ставшие теперь крайне незначительными, и категорически отказывался оплакивать потерю жены, которая, казалось, покинула его навсегда.
— Ну ведь есть же хоть какой-то шанс, что ей станет лучше, не так ли, Рейчел? — умоляюще спрашивал Рон.
Мне очень хотелось хоть чем-то подпитать его надежду, чтобы он не перестал верить в чудо, но самый мудрый и опытный из старших врачей в отделении был настроен весьма пессимистично.
— Чем дольше она остается в таком состоянии, тем выше вероятность, что повреждения мозга необратимы, — сказал он еще в самом начале.
Теперь же, спустя много недель, никто из нас не верил, что Салли может пойти на поправку. Надежды не терял только Рон, но даже у него она стремительно угасала.
И вдруг рано утром, еще до начала моего субботнего дежурства, ситуация кардинально изменилась. Когда младшая медсестра пришла проверить жизненные показатели пациентов, Салли, будучи в совершенно здравом рассудке, спросила ее, какой сейчас день недели. Ошарашенные, все медсестры устремились к ее кровати. Она добила их окончательно, попросив принести завтрак. Они поспешили позвонить Рону и велели как можно скорее приезжать в больницу.
Иногда пациентам удается опровергнуть худшие кошмары врачей и одновременно осуществить самые смелые надежды своих близких. Как правило, найти ответы, почему так произошло, почти нельзя.
И вот, когда через несколько часов я, испытывая головокружение от надежды и любопытства, зашла в палату, этот тихий, скромный человек и преданный муж чуть не упал мне на руки. Он был весь в слезах, но сиял от счастья, хотя толком и не понимал, каким чудесным образом его жене удалось к нему вернуться.
— Ну, Рон, — ласково упрекнула его жена. — Что ж ты такой глупенький? Соберись уже.
— Привет, Салли, — улыбнулась я, не веря своим глазам. — Как вы себя чувствуете?
— Ну, я-то в порядке, — ответила она. — Только вот никак не пойму, что не так с моим мужем.
Вирус стер из ее памяти несколько последних месяцев. Салли ничего не помнила о том времени, что провела в больнице, равно как и о лейкемии, но ее личность не пострадала.
Никто из нас не мог объяснить случившееся. У медицины не было ответа. Иногда пациентам удается опровергнуть худшие кошмары врачей и одновременно осуществить самые смелые надежды своих близких.
— Было такое чувство, будто кто-то щелкнул выключателем, — сказал мне Рон позже, все еще качая головой, словно не в силах поверить в случившееся. — Щелк, и она снова здесь. Это чудо, самое настоящее чудо.
Еще в первые годы учебы меня научили скептически относиться к чрезмерной уверенности. Слова «всегда» и «никогда» врачи произносят на свой страх и риск. Исключения, как я быстро усвоила, встречаются повсеместно, и пациенты со своими болезнями редко полностью соответствуют хрестоматийным описаниям из учебника, которые я усердно зазубривала. Тем не менее в путаном, несовершенном и непредсказуемом мире больницы все вращается вокруг определенных фиксированных осей.
Слова «всегда» и «никогда» врачи произносят на свой страх и риск. Пациенты со своими болезнями редко полностью соответствуют хрестоматийным описаниям из учебника.
Важнейшую роль в нашей системе здравоохранения играют инстинкты, которые движут медперсоналом. Большинство моих коллег пришли в НСЗ, искренне желая сделать лучше жизнь тех, кому не посчастливилось заболеть. Мы стараемся помочь пациентам справиться с болезнями, пусть порой и ошибаемся. Наш главный мотив — помогать другим, а не наживаться на чужой беде. Пациенты вдохновляют нас изо дня в день. Благодаря им и их родным нам выпала возможность ежедневно наблюдать все то хорошее, что есть в людях: силу, достоинство, любовь, сострадание, которые я по-настоящему оценила, только став врачом. Мы становимся свидетелями всего наилучшего и наихудшего, что происходит в жизни, — самых тяжелых ударов судьбы, самых невероятных случаев выздоровления. Мы по возможности вносим свою лепту. Но даже когда медицина бессильна, у нас все равно остаются наши прикосновения, наш голос, наша улыбка. Порой бывает больно и тяжело. Порой испытываешь нервный трепет. Порой перехватывает дыхание. Такая она — мучительная, горько-сладкая, ошеломляющая и великолепная медицина. Как по мне, так никакая другая профессия и рядом с ней не стояла.
Врачи во время своей практики становятся свидетелями всего наилучшего и наихудшего, что происходит в жизни, — самых тяжелых ударов судьбы, самых невероятных случаев выздоровления.