Вскоре после моего ухода из медицины — временного, как оказалось впоследствии, — мне позвонил отец (я как раз ехала забирать детей из школы). Он только что узнал, что у него рак. Причем очень агрессивный. Такие новости никогда не хочется сообщать пациентам. Из моих легких словно исчез весь воздух, а руки задрожали. Я остановила машину и съехала на обочину. Пока мы обсуждали статистические данные, разговаривая как врач с врачом, я лишь смутно отдавала себе отчет в том, что за рамками профессиональной спокойной беседы мы оставались отцом и дочерью. Однако потом я уронила телефон на пол и расплакалась, как сделал бы любой, узнав, что жизнь любимого человека в опасности. Не в силах пошевелиться, я лишь повторяла: «Не умирай. Не умирай. Папа, пожалуйста, пусть у тебя не будет рака. Пожалуйста, не умирай».

Однажды мне позвонил отец и сказал, что у него очень агрессивный рак. Это был спокойный разговор врача с врачом. Но когда он закончился, я уронила телефон на пол и расплакалась, как сделал бы любой обычный человек.

Я годами работала с онкологическими пациентами. На разговоры с ними и их родными я потратила несметное количество часов, уверенная, что моих знаний и эмпатии достаточно, чтобы понять, какая катастрофа их постигла. Но я ошибалась. Не уверена, что даже самый матерый онколог способен полностью понять, что такое рак, пока не прочувствует его на себе. Этот мир снимков, процедур, операций, химиотерапии оказался настолько пропитан надеждой и страхом, что я была потрясена, пусть и посвятила медицине много лет. Тщательно изучаешь каждую мельчайшую деталь каждой беседы с врачами — изнурительная, бесконечная бдительность. Поочередно обращаешься к логике, новейшим исследованиям, слепой вере, здравому смыслу, используешь все силы своего разума, лишь бы не дать сбыться самым пессимистичным прогнозам. Спишь и видишь, как бы избавить отца от болезни, защитить его от участи, которую уготовила ему судьба. А от твоего долбаного медицинского образования толку никакого.

Не уверена, что даже самый матерый онколог способен полностью понять, что такое рак, пока не прочувствует его на себе.

Вместе с тем, несмотря на чувство беспомощности и страдания, оттого что любимый человек столкнулся с унижениями, сопровождающими любую тяжелую болезнь, имелся и один положительный момент. «Слава богу, — думала я снова и снова, — слава богу, что не нужно переживать о том, как заплатить за папино лечение». Никаких требований предъявить кредитную карту по прибытии в больницу, никаких счетов с баснословными суммами в почтовом ящике позже, никаких терзаний по поводу того, брать ли вторую закладную на дом, чтобы достать денег на очередной курс химиотерапии.

Я всегда гордилась тем, что живу в стране, которая приняла решение за счет налоговых сборов обеспечить медицинское обслуживание всем, кто в нем нуждается. И все те благодарности, а также коробки с конфетами, что мы в изобилии раздавали персоналу, который вводил моему отцу токсичные препараты, на самом деле должны были предназначаться куда более широкому кругу людей. Жизнь моего отца, как и жизнь любого другого пациента НСЗ, в каком-то смысле была не только в руках врачей, но и в руках целой нации — всех тех, кто добросовестно уплачивает налоги, без которых наша система здравоохранения давно бы потерпела крах. Его онкологи, его медсестры, его больничная койка — все это, в принципе, существовало благодаря британскому народу.

Жизнь моего отца, как и жизнь любого другого пациента НСЗ, в каком-то смысле была не только в руках врачей, но и в руках целой нации — всех тех, кто добросовестно уплачивает налоги.

Когда кто-то из твоих близких нуждается в лечении, становится особенно тяжело читать газетные заголовки о минувшем зимнем кризисе НСЗ — о том, как пациенты умирают в больничных коридорах, а операции, призванные спасти жизнь раковым больным, откладываются. Что, если папе станет совсем плохо? Что, если не окажется свободных коек? Как позаботиться о нем, как сделать так, чтобы он не лежал часами на каталке в коридоре? А больнее всего мне — и как врачу, и как дочери — было от того, что премьер-министр упорно отрицала наличие проблемы.

Она не могла не знать о катастрофических последствиях, к которым привело последовательное сокращение той части ВВП, что выделялась на здравоохранение, на протяжении последних шести лет. У НСЗ больше нет денег, чтобы справляться с постоянно растущими потребностями населения в медицинских услугах. В больницах закончились свободные койки. Терапевты не успевают всех принимать. Медсестер не хватает. Врачей не хватает. Младенцы с подозрением на менингит лежат в отделении неотложной помощи в импровизированных кроватках из пластиковых стульев. НСЗ разваливается на части у нас на глазах, и персонал кричит о том, что пациенты в опасности. Очередной Мид-Стафф — тот самый скандал, который, как обещал Дэвид Кэмерон, никогда не должен был повториться, — больше не маячил угрожающе на горизонте: он уже был здесь. Но правительство предпочло закрыть глаза на все происходящее.

Когда на смену зиме пришла весна, кризис НСЗ только усугубился. В конце марта глава НСЗ Англии Саймон Стивенс объявил печальные новости: чтобы хоть как-то компенсировать нехватку коек и персонала, он, по сути, решил поступиться обязательством, которое чуть ли не было заложено в уставе НСЗ, — оперировать как минимум 92 % жителей Англии, ожидающих плановых операций, в течение восемнадцати недель [87]. Он заявил, что вынужден пойти на этот шаг, чтобы больницы смогли сосредоточиться на самых неотложных потребностях пациентов, таких как лечение онкологических заболеваний. Только вот плановый показатель в 92 % был введен десять лет назад не просто так — он был призван избавить пациентов от страданий, связанных с ожиданием операций, пусть и рядовых, но способных кардинально изменить жизнь, таких как замена тазобедренного или коленного сустава и удаление катаракты. Отказ от этого обязательства означал потенциальные страдания для десятков тысяч пациентов, в первую очередь стариков.

Во время кризиса Национальной системы здравоохранения Британии ее глава в Англии решил уменьшить количество плановых операций. Это означало потенциальные страдания десятков тысяч пациентов, в первую очередь стариков.

Уже через несколько недель после заявления Стивенса поступили новости, что в целых районах Лондона прекращается проведение операций при катаракте, за исключением «особых» обстоятельств [88]. Королевский национальный институт слепых осудил этот шаг — его директор по развитию Фазилет Хаиди заявила: «Все пациенты с катарактой должны незамедлительно получать необходимое лечение в соответствии с их клиническими потребностями. Из-за катаракты зрение постоянно ухудшается, пока она не будет удалена. Пациенты с запущенной катарактой рискуют столкнуться с социальной изоляцией, депрессией и травмами, связанными с падениями, например с переломом тазобедренного сустава».

Я в очередной раз вспомнила отца, которому несколькими годами ранее удалось восстановилось зрение благодаря удалению катаракты. Чрезвычайно простая, быстрая операция. И радикальный, жизнеутверждающий результат. Неужели мы и правда решили обречь наших стариков на слепоту, которой легко избежать, — по крайней мере тех, у кого недостаточно денег, чтобы заплатить за операцию из собственного кармана?

НСЗ далека от идеала, и ей явно не повредят реформы. Деньги решают не все, но в отсутствие адекватного финансирования наша система здравоохранения обречена на крах. И если это случится, то на смену НСЗ или в дополнение к ней придет частная практика. Может быть, общественность и правда этого хочет (хотя результаты всех проводимых опросов говорят об обратном), но на данный момент у нас мало объективной информации, чтобы составить непредвзятое мнение. Тереза Мэй, как премьер-министр, конечно, вправе решить, что страна не может себе позволить дополнительные государственные расходы ради того, чтобы поддерживать существующие высокие стандарты здравоохранения. Но если она действительно так думает, то ее долг перед общественностью заключается в том, чтобы откровенно сообщить о грядущем снижении уровня медицинских услуг, рассказать, какие услуги НСЗ больше не сможет предоставлять, — и встретить политические последствия подобного поступка.

Деньги решают не все, но в отсутствие адекватного финансирования система здравоохранения обречена на крах.

В конечном итоге я опасаюсь, что самой большой угрозой Национальной службе здравоохранения может оказаться не нынешнее правительство, а, как бы парадоксально это ни прозвучало, одно из тех качеств, которые помогают нам справляться с любыми невзгодами, — безграничная способность людей жить своей жизнью, отрицая само существование страданий и смерти. Рак, сердечные приступы, автомобильные аварии, повреждения мозга — мы знаем, что это может случиться с каждым, но надеемся, что пронесет. Пожалуй, только когда сам сталкиваешься с подобным несчастьем, в полной мере начинаешь ценить НСЗ, которая старается поставить на ноги любого, не взяв за это ни копейки.

Работая врачом в больнице, я каждый день вижу, как болезни разрушают чужие жизни. Катастрофы — мой хлеб насущный. Но завтра на месте своих пациентов могу оказаться и я, а также мои дети или вы, и если это случится, то НСЗ будет тут как тут, готовая поддержать, помочь, успокоить и утешить. Ничто в Великобритании не является лучшим олицетворением благородства, человечности и великодушия нации, к которой я принадлежу. Пациентом, о состоянии которого я сейчас переживаю сильнее всего, является сама НСЗ, однако ее судьба лежит не в моих, а в ваших руках.