Пожалуй, самыми недооцененными героями человеческого тела являются обычные струпья. Только дети способны по достоинству оценить необъяснимую притягательность струпьев на заживающей ране. Будучи маленькой девочкой, я могла часами напролет скрупулезно сдирать с коленей кровяные корочки, периодически пробуя их на зуб, чтобы проверить, отличается ли запекшаяся кровь по вкусу от свежей. Оба моих ребенка, как я с удовлетворением успела отметить, тоже не избежали непреодолимой тяги к старым добрым струпьям на коже — и это в современном мире планшетов и Wi-Fi!
Будучи маленькой девочкой, я могла часами напролет скрупулезно сдирать с коленей кровяные корочки, периодически пробуя их на зуб, чтобы проверить, отличается ли запекшаяся кровь по вкусу от свежей.
Почти таким же необычным, как удовольствие, получаемое от сдирания струпьев, является процесс, который приводит к их образованию. С помощью реакции гемостаза (противоположность геморрагии) наш организм борется с кровотечениями, формируя тромбы, которые сдерживают кровь в поврежденных сосудах. Струпья же лишь конечный результат череды замысловатых химических реакций, происходящих в организме. Механизм свертывания крови — цепочка событий, которая приводит к тому, что жидкая кровь превращается в тромб или струп, — настолько запутан, что бесчисленные поколения студентов-медиков оставили всякую надежду полностью в нем разобраться. Только врачи очень редкой породы — эрудированный подвид гематологов по прозвищу «свертыши» — по-настоящему понимают, как именно останавливаются кровотечения в нашем теле.
Когда явился кардиолог — учтивый, хладнокровный и чертовски привлекательный, — все, кто находился в палате, чуть не потеряли сознание. Пациент, разумеется, — из-за кровопотери.
Когда удается остановить кровотечение — добиться гемостаза у пациента, — порой хочется кричать от радости и облегчения. Льющаяся без остановки кровь неизменно вселяет во врачей ужас. Мы понимаем, что должны действовать быстро, иначе потеряем пациента. Младшие врачи не сразу открывают, что даже небольшое количество крови может натворить множество бед. Однажды, когда я проходила стажировку в отделении кардиологии, меня вызвали, чтобы осмотреть мужчину, которому только что установили электрокардиостимулятор — маленькую металлическую коробочку, которая должна была контролировать сердцебиение. Прямо с того момента, как кардиолог вживил это устройство, кровь медленно и незаметно подтекала из крохотного разреза в одном из сосудов рядом с сердцем. К тому времени, как меня вызвали, давление скопившейся крови стало настолько велико, что она просочилась через свежие швы наружу. Три-четыре медсестры стояли, ошеломленные, возле кровати мертвенно-бледного пациента. Сам он с ужасом наблюдал за кровавой лужей по центру своей груди, тогда как я изо всех сил пыталась изобразить спокойствие и уверенность в себе. Совсем еще неопытная, лучшее, что я могла сделать в той ситуации, — срочно позвать на подмогу кого-нибудь из старших коллег. Когда явился кардиолог — учтивый, хладнокровный и чертовски привлекательный, — все, кто находился в палате, чуть не потеряли сознание. Пациент, разумеется, из-за кровопотери. Что же до остальных, то своим обаянием кардиолог буквально вскружил нам голову. Он проворно снял швы и извлек из зияющей раны огромный сгусток крови, который торжественно поднял перед собой, словно охотник, позирующий с головой убитой им антилопы, после чего тут же забрал пациента в операционную, чтобы зашить поврежденный сосуд.
Льющаяся без остановки кровь неизменно вселяет во врачей ужас. Младшие врачи не сразу открывают, что даже небольшое количество крови может натворить множество бед.
— Подумаешь! Не такое уж и большое кровотечение, — беззаботно сказал он и скрылся из виду.
Гемостаз никогда не выглядел настолько круто.
Утечка персонала из НСЗ угрожает ее существованию не меньше, чем грозит человеку смертью застоявшаяся вокруг сердца кровь. Если мы хотим, чтобы НСЗ уцелела, то нам просто необходимо добиться гемостаза. Окончательно пав духом в прошлом году, как и многие мои друзья — младшие врачи, я решила оставить медицину. Забрать заявку на прохождение специализированной подготовки было недостаточно. Я поняла, что должна полностью отойти от медицины. Временно или навсегда — этого я пока еще не знала.
Свой «внутренний свет энтузиазма к спасению жизней» я потеряла одним летним днем, где-то в районе десяти вечера. Длинное дежурство приближалось к концу. Во время него пару раз вызывали реанимационную бригаду, одному-двум пациентам стало плохо, но ничего особенно страшного не произошло. Тем не менее у нас в отделении не хватало одного врача, причем далеко не первый месяц, и я с девяти утра билась изо всех сил, просто чтобы успеть сделать все самое необходимое. Теперь же, к концу смены, я проголодалась, устала и обозлилась на всех. На руководство, закрывающее глаза на мои неоплаченные сверхурочные часы (а задерживаться на работе я была вынуждена ежедневно). На БМА за нерешительность и за то, что профсоюз не смог четко сформулировать, за что борется. На прессу, обвинявшую меня в неприкрытой жажде наживы. На министра здравоохранения за объявленную им молодым врачам информационную войну, которой можно было запросто избежать. Уверена, среди переполняющих меня эмоций немало место занимала и жалость к себе.
В то утро один из моих любимых пациентов, шотландец чуть за семьдесят с мягким голосом, очень хотел со мной поболтать. Я пообещала, что позже непременно к нему зайду. История Каллума тронула нас всех. Агрессивная кожная инфекция распространилась в кровоток, из-за чего окончательно и бесповоротно отказали почки. За считаные дни из крайне активного человека без малейших проблем со здоровьем он превратился в инвалида, который трижды в неделю нуждался в диализе, — каждый раз его почти на целый день подключали к аппарату, который выполнял работу почек. Хотя иногда он и плакался из-за того, что его крепкому здоровью столь неожиданно пришел конец, но всячески старался сохранять стойкость. Как бы много у меня ни было работы, я всегда находила несколько минут, чтобы поболтать с ним. Ему нравилось обсуждать со мной достоинства различных односолодовых виски, и он каждый раз советовал мне попробовать какую-нибудь малоизвестную марку.
Тем вечером, однако, у меня не осталось на него сил. Весь день я была слишком занята, чтобы присесть и поговорить с ним. Каждый раз, когда я проносилась мимо открытой двери в его палату, устремляясь к очередному пациенту, он звал меня поболтать.
— Ну давайте же обсудим виски. Когда вы наконец заглянете ко мне?
Однажды мне захотелось крикнуть пациенту, с которым регулярно общалась: «Мне некогда присесть, не говоря уже о том, чтобы часами напролет болтать про виски». Это был первый тревожный звоночек бессердечности.
И каждый раз я робко извинялась в ответ, проклиная про себя непосильный объем работы. В конечном счете вся злость, что кипела во мне на протяжении дня, нашла новую, совершенно не заслуживающую ее цель. Не решаясь встретиться с ним глазами, я так и хотела крикнуть: «Разве ты не видишь, Каллум? Разве ты не видишь, что я всегда пробегаю мимо твоей палаты? Да я сегодня даже толком не поела. Мне некогда присесть, не говоря уже о том, чтобы часами напролет болтать про виски». Хотя ничего из этого я и не произнесла вслух, подобные мысли меня потрясли. Они стали первым тревожным звоночком зарождения той бессердечности, что могла испортить врача, которым я всегда стремилась быть, — первым шагом на пути к повторению ужасов больницы Мид-Стафф.
Когда я только начинала работать врачом, меня переполняла гордость, что я была врачом НСЗ — государственным служащим, чей упорный труд служил не для обогащения корпоративных акционеров, а для того, чтобы помогать пациентам.
Наконец, разделавшись со всеми делами и задержавшись на добрый час дольше, чем обещала няне, я нерешительно стояла в ординаторской, разрываясь между необходимостью выполнить обещание, данное Каллуму, и желанием пойти домой, хотя тем самым я подвела бы человека, который нуждался в моей поддержке. Я знала, что могу найти в себе силы, чтобы выслушать его и проявить доброту, но боялась, что если задержусь еще хотя бы на пять минут, то няня, которую так любили мои дети, откажется впредь за ними присматривать из-за моего непредсказуемого графика. Итак, я незаметно улизнула домой, стараясь не попасться Каллуму на глаза. Когда я только начинала работать врачом, то по утрам с улыбкой ехала в больницу — мне не терпелось заступить на дежурство. Меня переполняла гордость. Не просто за то, что я была врачом, а за то, что была врачом НСЗ — государственным служащим, чей упорный труд служил не для обогащения корпоративных акционеров, а для того, чтобы помогать пациентам. Но, судя по всему, бесчеловечной системе наконец удалось отравить мою любовь к медицине, к НСЗ — и прежде всего к пациентам. Я понимала, что после того, как летом истечет срок моего контракта, больше не смогу работать врачом НСЗ.
Когда 2016 год близился к концу, на BBC задались вопросом, «сломается» ли НСЗ в 2017-м. Ник Триггл, главный корреспондент BBC по вопросам здравоохранения, нарисовал довольно-таки мрачную картину возможного будущего организации. «Бывалые обозреватели начали говорить о возвращении в девяностые, когда вопросы о переполненных больницах и истории пациентов, годами ожидающих лечения, преследовали консервативное правительство Джона Мейджора практически на каждом шагу, — написал он в последнюю неделю 2016 года. — Может ли та же участь постичь и Терезу Мэй?» [64].
Его предсказание оказалось пугающе точным. Уже в первую неделю января 2017 года история о бесчеловечности и неоправданном риске, к которым неумолимо скатывалась наша система здравоохранения, прорвалась в национальную прессу. Речь шла о больнице «Вустершир Ройал», где от сердечного приступа умерла женщина, 35 часов прождавшая на каталке в коридоре. Еще один пациент, также лежавший на каталке, перенес обширное кровоизлияние из-за разорвавшейся аневризмы, и его тоже не удалось спасти. Муж третьей пациентки, оставленной в коридоре на целых 44 часа, после того как она перенесла инсульт, рассказал: «Это было ужасно. Медсестры старались изо всех сил, но им не хватало свободных рук. Творилось какое-то безумие. На каталках лежало как минимум двадцать человек. По коридору было не пройти. Один из санитаров признался, что пришлось разместить часть пациентов в дезинфекционной камере, по сути большой душевой комнате, чтобы поместилось больше коек. Подушки и одеяла закончились» [65]. Родственник другого пациента сравнил больницу с зоной боевых действий, дословно повторив показания, данные сэру Роберту Фрэнсису медсестрами Мид-Стафф.
В 2017-м в больнице «Вустершир Ройал» от сердечного приступа умерла женщина, 35 часов прождавшая на каталке в коридоре. И она была не единственной пострадавшей, не дождавшейся помощи.
Ситуация в этой больнице не была уникальной. Чтобы помочь развозить пациентов по домам и другим переполненным больницам НСЗ, подключились волонтеры Британского Красного Креста на лендроверах. Хотя это был далеко не первый случай, когда Британский Красный Крест оказывал помощь НСЗ, на сей раз глава этой благотворительной организации Майк Адамсон назвал сложившуюся ситуацию гуманитарным кризисом, заявив: «Мы видели, как людей отправляли домой без одежды; некоторые падали, после чего их не видели по нескольку дней, в то время как другие сутками не мылись, потому что никто не мог им помочь» [66].
Больницы по всей стране не справлялись с наплывом пациентов — им не хватало врачей, медсестер и свободных коек. Президент Королевского колледжа неотложной медицины доктор Таж Хассан сказал: «Цифры не в состоянии передать всю глубину страданий пациентов. Переполненность больниц может стать причиной смертей, которые вполне можно было бы предотвратить. Система неотложной помощи оказалась на коленях, несмотря на все старания медперсонала, пытающегося справиться с возложенной на него непосильной нагрузкой» [66].
В СМИ начали появляться истории о страданиях и унижениях пациентов: тяжелобольных свозили в больничные спортзалы, где не было ни баллонов с кислородом, ни тревожных кнопок, ни даже достаточного количества еды; взрослых размещали в детских палатах; в родильных отделениях не принимали беременных, чтобы разместить там неотложных пациентов; операции, призванные спасти людям жизнь, откладывались на неопределенный срок. Яркой иллюстрацией кризиса здравоохранения стал младенец с подозрением на менингит, который прождал пять часов в отделении неотложной помощи в импровизированной кроватке из двух поставленных рядом пластиковых стульев, застеленных одеялами [67]. Даже Саймон Стивенс, глава НСЗ Англии, сообщил членам парламента на заседании Комитета по контролю за расходованием государственных средств, что премьер-министр Тереза Мэй «сильно преувеличивала», когда уверяла, будто выделила НСЗ все запрошенные бюджетные средства. Стивенс ясно дал понять, что если государство хочет удовлетворить ожидания общественности от здравоохранения, то необходимо дополнительное финансирование. Он призвал правительство либо найти больше денег для НСЗ, либо откровенно сообщить людям, что произойдет, если этого не удастся сделать.
Недоверие к правительству из-за НСЗ достигло критически опасной отметки. В первые несколько дней национального кризиса министр здравоохранения решил залечь на дно. Его не было ни видно, ни слышно, и никаких комментариев происходящего от него добиться не удалось, что разъярило работников НСЗ. Я хорошо знала, как можно вновь поднять наш моральный дух. В чем мы больше всего нуждались в тот момент, так это в откровенности. В том, чтобы правительство занялось разрешением кризиса, вместо того чтобы его отрицать. Чтобы оно вступило в открытый и искренний диалог с общественностью и объяснило, что невозможно предоставлять отвечающие мировым стандартам медицинские услуги в условиях нехватки ресурсов. Если бы правительство честно признало реальность опасности, связанной с недостатком финансирования, то врачи и медсестры НСЗ смогли бы наконец почувствовать, что их услышали.
Яркой иллюстрацией кризиса британского здравоохранения стал младенец с подозрением на менингит, который прождал 5 часов в отделении неотложной помощи на двух поставленных рядом пластиковых стульях.
У меня появилась призрачная надежда на то, что Джереми Хант может нас удивить. Мой оптимизм основывался на том, что в разгар конфликта с младшими врачами Хант вызвался поговорить лицом к лицу с одним из самых активных критиков министерской политики.
Это был, пожалуй, один из напряженнейших периодов за все время развития конфликта. Шел сентябрь 2016 года, и БМА только что объявила о самой длинной и масштабной на тот момент забастовке: планировалось, что через двенадцать дней все младшие врачи по всей стране перестанут выходить на работу в течение пяти дней подряд. Многие рядовые врачи переживали, поскольку длительная забастовка, к тому же объявленная незадолго до ее начала, может ударить по пациентам. Некоторые и вовсе открыто заявляли о нежелании участвовать в ней. Меня же в первую очередь беспокоило то, что БМА так и не потрудилась объяснить, каковы цели забастовки, если не считать попытки противостоять насильственному введению новых контрактов. Я полагала, что профсоюз зашел в стратегический тупик, угрожая правительству крайними мерами, но при этом толком не сформулировав своих требований.
Через посредника я предложила Ханту встретиться со мной лично. По сути, я хваталась за соломинку. У меня не было ни влияния, ни осведомленности, которые помогли бы вывести отношения между правительством и БМА из тупика, равно как и не было необходимых для этого полномочий. Но мне казалось, что если министр выслушает доводы одного рядового врача, то поймет, почему мы так решительно настроены.
С учетом того, сколько раз я публично обвиняла Джереми Ханта во лжи, меня ошеломило его согласие встретиться со мной. И встреча действительно состоялась. Расположившись на потрепанных старых диванах в одном из парламентских кабинетов, мы неловко изучали друг друга. Меня слегка подташнивало. У него было обиженное выражение лица — такое, наверное, можно было бы увидеть у королевы, окажись она в одном лифте с Джонни Роттеном[29]. Мне сложно объяснить, как получилось, что моя вступительная речь, призванная растопить лед, затронула тему обезглавливания. Я рассказала ему, что недавно моя пятилетняя дочка, увидев, как в больницу входит высокий мужчина, завопила: «Мамочка! Это же Джереми Хант! Догони его и отруби ему голову».
После столь неудачного начала, как и ожидалось, мы во многом не сошлись: в том, что для обещанной государством семидневной работы НСЗ нет ни денег, ни медперсонала; в том, что не существует доказательств, которые подтвердили бы рост уровня смертности в больницах по выходным; в том, что отсутствуют данные, которые обосновали бы повышение безопасности пациентов благодаря новым контрактам, — и напротив, есть серьезные опасения, что ситуация только ухудшится. А вот что меня удивило, так это вопросы, в которых мы все-таки достигли согласия. «Мне не удалось установить диалог с младшими врачами, и я рвал волосы на голове, пытаясь понять, что я мог бы сделать по-другому», — признался Хант, и я оценила его откровенность по достоинству. Кроме того, он недвусмысленно сказал то, чего я никогда не слышала от него в публичных выступлениях: оказывается, он в курсе, что в Великобритании не хватает врачей. Но больше всего меня поразила цель, которой он хотел добиться в ходе конфликта, — он стремился повысить безопасность пациентов; это желание возникло у него после ужасающих событий в больнице Мид-Стафф. Министр даже пошутил, что в разжигании конфликта можно винить сэра Роберта Фрэнсиса: именно в связи с его расследованием Хант озаботился судьбой пациентов, ради благополучия которых он готов пойти на все, даже если младшие врачи возненавидят его.
Меня, рядового работника НСЗ, изрядно беспокоило, что министр здравоохранения воспринимал враждебный настрой младших врачей как крест, который ему придется нести, за то что он поставил интересы пациентов на первое место. Это свидетельствовало о его недоверии к нашим мотивам — будто бы мы, врачи, в отличие от него, заботились прежде всего о себе, а не о пациентах. Я могла бы разозлиться при мысли об этом или назвать лицемерным его утверждение, что он борется за безопасность пациентов. Вместе с тем на эту тему он говорил с обезоруживающим, почти фанатичным рвением. Его глубокая убежденность в собственной правоте даже привела меня в замешательство. Итак, отбросив скептицизм, я могла признать, что по некоторым вопросам наша позиция совпадала. И раз уж мы, представители двух сторон, у которых так много разногласий, смогли встретиться, побеседовать и согласиться, что безопасность пациентов — наш абсолютный приоритет, значит оставалась надежда на то, что спокойное будущее, в котором между рядовыми медработниками и Министерством здравоохранения сложатся мирные отношения, по крайне мере теоретически возможно.
Пришлось поверить, что нам удастся достичь согласия, ведь альтернативой было бы окончательное разрушение НСЗ, в чем у меня не оставалось сомнений. Чтобы добиться гемостаза — остановить утечку доверия, радости, смысла и энтузиазма из профессиональной жизни рядовых врачей и медсестер, не говоря уже об утечке самого персонала из системы здравоохранения, в первую очередь необходимо, чтобы условия труда перестали быть невыносимыми. Однако не менее необходимо снова разжечь нашу веру. Сегодня, несмотря ни на что, абсолютное большинство сотрудников НСЗ (а всего их 1,4 миллиона) по-прежнему горячо верят в организацию, в которой работают. Она вдохновляет нас и является воплощением многих дорогих нашему сердцу идеалов. Большинству корпораций остается лишь мечтать о столь крепкой связи между брендом и работниками. Сколько готов заплатить «Гугл» или «Макдоналдс» за подобную преданность своего персонала? Злоупотребление этим огромным резервуаром доброй воли и его истощение грозят фатальными последствиями. Пока политики, являющиеся хранителями НСЗ, демонстрируют, что всему знают цену, но ничего не умеют ценить, кровь этой организации — ее персонал — продолжает вытекать наружу.
Никто не верит, что образцовая система здравоохранения может существовать при скудном финансировании, хотя политики и пытаются убедить нас в обратном.
К счастью, веру можно восстановить. Открытая дискуссия о реальных показателях работы НСЗ и, что важнее, о реальном размере ее финансирования смогла бы чудесным образом приободрить персонал организации в критический период. Так неужели подобная политическая откровенность немыслима? Неужели для политиков сродни суициду открыто и честно подтвердить, что системе здравоохранения мирового уровня требуется больше денег и что вся нация должна решить, сколько она готова потратить на это и откуда взять средства (ввести дополнительные налоги или систему страхования либо найти другие источники)? Неужели английская общественность настолько инфантильна? Я так не думаю. Никто не верит, что образцовая система здравоохранения может существовать при скудном финансировании, хотя политики и пытаются убедить нас в обратном.
Моя призрачная надежда прожила недолго. В ответ на разразившийся зимой кризис правительство с удвоенной наглостью занялось пропагандой, чтобы опровергнуть реалии, с которыми сталкивались работники НСЗ по всей стране. Премьер-министр Тереза Мэй назвала заявление Красного Креста вздором [68]. Джереми Хант, выступая на радио, оспорил наличие кризиса и заявил, будто проблемы коснулись одной-двух больниц, тогда как подавляющее большинство справляется с наплывом пациентов лучше, чем в прошлом году [69]. По просочившейся в Сеть памятке, разосланной руководству больниц высокопоставленными чиновниками НСЗ, стало ясно, как сильно те пытались преуменьшить масштаб бедствия. В больницы поступила инструкция о том, как вести себя с прессой: на вопросы о повышенной нагрузке следовало отвечать заранее подготовленными фразами [70]. Криса Хопсона, главу NHS Providers[30], с которым я вступила в словесную перепалку в «Твиттере», тоже задело упоминание Красным Крестом «гуманитарного кризиса»; в качестве «реальных примеров истинного кризиса» он привел проблему с сирийскими беженцами, землетрясение в Непале, вспышку Эболы в Западной Африке и засуху в Сомали и Центральной Америке.
Я недоумевала: неужели все настолько плохо, что единственный козырь верхов — это то, что в Алеппо ситуация еще хуже? [71]. Мой приятель-хирург, дежуривший на той неделе, когда в стране якобы не было гуманитарного кризиса, рассказал, что, поскольку все каталки в коридоре отделения неотложной помощи были заняты, ему пришлось прооперировать одного кричащего пациента прямо на полу (бедолагу удерживал на месте другой врач) — и все это на глазах остальных пациентов и их родных.
Мой приятель-хирург, дежуривший, когда в стране якобы не было гуманитарного кризиса, рассказал, что ему пришлось прооперировать одного пациента прямо на полу, бедолагу удерживал на месте другой врач.
— Пожилые супруги, большую часть жизни проработавшие в Индии, подошли ко мне после этого, — добавил мой друг, — чтобы сказать, что не могли поверить увиденному. Они сказали, что в государственной больнице Дели этот пациент получил бы более качественный медицинский уход. И они были правы.
Мне, как врачу, было горько осознавать, что, хотя пациенты умирали прямо на каталках в больничных коридорах, первой реакцией правительства было, как всегда, преуменьшить масштабы бедствия и категорически отрицать наличие проблемы, которая могла плохо отразиться на его репутации.
Однако Хант и Мэй просчитались. Уже через несколько дней, после того как они публично опровергли наличие кризиса, появилась официальная статистика, противоречившая утверждениям, будто проблемы затронули лишь одну-две больницы. Согласно информации, полученной BBC, только на предыдущей неделе более 18 000 пациентов прождали на каталках не менее четырех часов, а 485 пациентам пришлось ждать более двенадцати часов, что как минимум в три раза превышало показатели за весь январь 2016 года [72]. Статистика, опубликованная Министерством здравоохранения, показала, что целых 40 % из 153 трастов, управляющих больницами неотложной помощи, объявляли тревогу в течение недели, предшествовавшей публичному заявлению Ханта, так как столкнулись с серьезными проблемами из-за нехватки коек и слишком большого числа пациентов [73]. Сам сэр Роберт Фрэнсис счел необходимым высказаться. В Health Service Journal он указал на «все большее несоответствие» публичных заявлений тому, что наблюдают рядовые работники НСЗ на местах.
Пока пациенты умирали прямо на каталках в больничных коридорах, первой реакцией правительства Британии было преуменьшить масштабы бедствия и категорически отрицать наличие проблемы, ведь главное — репутация.
«Давайте не будем скрывать: НСЗ переживает тяжелейший кризис. Люди работают все больше и больше, пытаясь справиться с растущей нагрузкой, но система явно дает сбой.
Опасность в том, что мы приближаемся к переломному моменту. Мы еще не достигли этой критической точки, но рано или поздно у общественности не останется ни капли доверия к системе здравоохранения» [74].
Я не собиралась оставаться в стороне и молча наблюдать, как правительство в очередной раз пытается отмахнуться от обеспокоенных врачей. Мой профессиональный долг — быть откровенной, и это не давало мне сидеть сложа руки. Воспользовавшись своими связями и социальными сетями, я собрала свидетельства врачей, работающих в отделениях неотложной помощи, и с их согласия передала эту информацию для публикации в газету Guardian. Некоторые комментарии были пропитаны глубочайшим отчаянием. Так, один из врачей написал:
«В последнее время такое ощущение, что я попал в зону боевых действий. Правительство, не говоря уже о регулирующих органах, упорно игнорирует самое ужасное на моей памяти состояние больниц. Лондонская служба скорой помощи точно так же не справляется с наплывом пациентов. Потребовалось семьдесят минут, чтобы мне предоставили машину скорой помощи для перевозки одиннадцатилетней пациентки с инфекцией, грозившей потерей зрения. Норма для таких неотложных случаев — восемь минут. То, что ребенок не потерял глаз, просто чудо».
Другой младший врач рассказал:
«Больница рушится у нас на глазах, и пациенты ежедневно подвергаются серьезной опасности. Медработники поговаривают об увольнении: они уверены, что скоро кто-нибудь обязательно умрет. Ситуация вышла из-под контроля… Меня очень злит то, что правительство игнорирует такое положение дел. Меня злит то, что мы вынуждены все расхлебывать и извиняться за систему, в которую вложили сердце и душу, но которую больше не контролируем» [75].
Беспокойство в рядах НСЗ и среди представителей всех парламентских партий достигло такой степени, что правительство уже не могло оставлять его без внимания. Окончательно всех удивив (и заодно напомнив мне, почему я в свое время занялась организацией протестов), Тереза Мэй нашла нового козла отпущения. На сей раз во всех проблемах, с которыми столкнулись отделения неотложной помощи, она обвинила не младших врачей, а семейных врачей. Как сообщил журналистам источник в правительстве, кабинеты семейных врачей оказались не способны должным образом обслуживать пациентов семь дней в неделю, из-за чего нагрузка на больницы значительно возросла. Руководствуясь той же стратегией, которая прежде применялась в отношении младших врачей, правительство призвало общественность возложить ответственность за кризис НСЗ на терапевтов: мол, многие из них не ставят интересы пациентов на первое место. «Большинство семейных врачей выполняют фантастическую работу и действуют исключительно во благо пациентов, — сказал источник с Даунинг-стрит. — Вместе с тем появляется все больше свидетельств того, что многие терапевтические кабинеты работают недостаточное количество часов. В результате страдают пациенты, которым приходится обращаться непосредственно в отделения неотложной помощи больниц» [76]. Мэй приказала всем семейным врачам принимать больных семь дней в неделю с восьми утра до восьми вечера, пригрозив в противном случае урезать финансирование.
Последовал ожидаемый шквал обличительных статей в газетах, где безответственных семейных врачей, якобы устраивавших трехчасовые перерывы на обед, а то и вовсе «закрывавших лавочку» во второй половине дня, обвиняли в кризисе НСЗ, существование которого Мэй еще несколькими днями ранее категорически отвергала [77]. Статистика, противоречившая высказываниям премьер-министра, лицемерно игнорировалась, в том числе тот факт, что семидневная рабочая неделя, которую правительство навязало терапевтическим кабинетам, обошлась налогоплательщикам в колоссальную сумму — 45 миллионов фунтов. При этом экономия для НСЗ за счет сокращения обращений в больничные отделения неотложной помощи составила жалкие 3 миллиона [78]. Более того, по мнению всех без исключения экспертов в области здравоохранения и аналитических центров, главной причиной кризиса в отделениях неотложной помощи были не ленивые терапевты, а нехватка больничного персонала, коек и социальных работников, ставшая следствием урезания бюджета на здравоохранение. Врачи, ученые и парламентарии, в том числе представитель Консервативной партии Сара Уолластон, заседающая в комитете охраны здоровья палаты общин, осудили попытку Мэй отвлечь внимание общественности от кризиса здравоохранения, сделав терапевтов козлами отпущения за то, что они не работают семь дней в неделю.
После того как обвинения младших врачей во всех проблемах национальной системы здравоохранения оказались очевидно беспочвенными, правительство Британии нашло нового козла отпущения — терапевтов.
Итак, круг замкнулся. На Даунинг-стрит опять не устояли перед соблазном воспользоваться призрачной идеей семидневного здравоохранения — и все ради того, чтобы в прессе появились нужные правительству заголовки. Неважно, что слова Мэй были оскорбительными и несправедливыми по отношению к семейным врачам, на чьи плечи легла непосильная нагрузка. Неважно, что эти заявления были заведомо ложными. До тех пор пока пропаганда полноценного здравоохранения семь дней в неделю помогала отвести удар от правительства, ее снова и снова пускали в ход, обвиняя рядовой персонал в дефектах системы здравоохранения, изначально обреченной на неудачу из-за недостаточного финансирования. Дружно возмутившиеся семейные врачи привели те же аргументы, что и младшие врачи годом ранее, когда Джереми Хант обвинил их в том, что они косвенно способствуют тысячам предотвратимых смертей по выходным.
Навязывая одним врачам за другими семидневную рабочую неделю, правительство Британии надеялось избавиться от кризиса, проблемой которого были недостаток финансирования и персонала в больницах.
Складывалось ощущение, что ничего не изменилось. Все те же избитые обвинительные речи, единственная цель которых — отвлечь общественное внимание от масштабного кризиса НСЗ. Будущее нашей системы здравоохранения выглядело безнадежным.