— Привет. Можно к тебе заехать после работы?
Это не похоже на Сэма, моего старого приятеля из медицинской школы, — ни с того ни с сего звонить рано утром. Я только что отвезла детей в школу, а у него как раз закончилось ночное дежурство (он работал ординатором в отделении хирургии). По напускной беззаботности в его голосе я тут же догадалась: ему нужно поговорить. Через час или около того, после долгой муторной поездки по автостраде, во время которой приходилось усиленно бороться со сном, Сэм добрался до моего дома. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что ему не помешает крепкий кофе.
— Что случилось? Выдалась адская смена?
Приближался к концу 2016 год. Вот уже несколько месяцев газеты пестрели ужасными историями об НСЗ. Родильные и педиатрические отделения, а также отделения неотложной помощи, закрывающиеся по всей стране из-за нехватки врачей. Пациенты, часами торчащие на каталках в больничном коридоре. Безнадежно больные младенцы, которых, подвергая их жизнь потенциальной опасности, приходится везти за сотни миль, поскольку в ближайших отделениях реанимации нет свободных детских коек. А затем, за неделю до Рождества, совсем уж беспрецедентные новости: в СМИ просочилась информация о приказе отложить на целый месяц почти все плановые операции, чтобы снизить достигшую критического уровня загруженность больниц НСЗ. Вот так вот одним махом чиновники отменили множество операций. Сложно даже представить, в каком ужасном положении оказались сотни тысяч пациентов.
Как дежурный ординатор отделения экстренной хирургии, Сэм отвечал за всех пациентов, чье состояние ухудшилось за ночь, а также за всех новых пациентов, поступающих в отделение неотложной помощи и нуждающихся в осмотре хирургом, не говоря уже о таком пустяке, как проведение срочных операций в случае необходимости. Даже в лучшие времена ночные дежурства в отделении экстренной хирургии безжалостны к врачам, но эта ночь была чем-то из ряда вон выходящим.
В конце 2016 года в Британии на месяц отложили почти все плановые операции, чтобы снизить достигшую критического уровня загруженность больниц НСЗ. Сотни тысяч пациентов оказались в ужасном состоянии.
— Может, написать жалобу, Рэйч? Насколько далеко все должно зайти, прежде чем не останется другого выхода, кроме как обратиться в ГМС или в прессу?
— Сейчас ты не сможешь принять здравое решение: слишком устал, чтобы мыслить трезво. Прежде всего тебе следует выспаться.
— Ты прекрасно знаешь, что бывает со стукачами. Ты знаешь, что меня просто раздавят.
НСЗ давно славилась беспощадной жестокостью в отношении тех, кто пытался разоблачить ее политику, угрожающую безопасности пациентов. Карьера и жизнь таких людей шли под откос.
— Знаю. Я знаю, что они с тобой сделают, Сэм. Но сначала тебе нужно отдохнуть.
Случай, который разбередил душу моего друга, был связан с маленьким ребенком. В отделении неотложной помощи царила типичная для раннего утра суматоха. Все имевшиеся там стулья были заняты пациентами и их родными. Большинство ждало не менее шести часов, просто чтобы их принял врач, не говоря уже о лечении или госпитализации. Пьяницы и шовинисты выкрикивали ругательства в адрес больничного персонала. Кто-то распевал рождественские песни до звона в ушах. Многие, кипя от злости из-за долгих задержек, срывались на медсестрах. Посреди этого омерзительного хаоса Сэма попросили осмотреть восьмилетнюю девочку по имени Аиша, жаловавшуюся на боли в животе. Когда он отыскал ее, Аиша держала за руку мать. Сердце девочки бешено стучало, она была вся красная и горячая на ощупь и от сильнейшей в боли в животе не могла сдержать слез. Налицо все признаки острой инфекции. Сэм готов был поспорить, что дело в аппендиците. Повышенное количество белых телец в крови также свидетельствовало в пользу инфекции.
При сильном воспалении брюшной полости мышцы брюшной стенки становятся очень твердыми от непроизвольного спазма. Так организм пытается защитить оказавшиеся в критическом состоянии органы от внешних воздействий.
Между тем кое-что противоречило такому диагнозу. Когда Сэм ощупал живот девочки, тот оказался мягким. Как правило, при сильном воспалении брюшной полости мышцы брюшной стенки становятся очень твердыми от непроизвольного спазма. Поэтому Сэм не отправил Аишу в операционную. Никто не хочет оказаться в роли хирурга-мясника, без надобности вскрывшего маленькую девочку. Компьютерную томографию, которая могла помочь с диагнозом, провести также было нельзя: из-за слишком высокой для ребенка дозы радиации к этой процедуре прибегают только в случае крайней необходимости. Сэм решил какое-то время понаблюдать за Аишей. Он назначил ей антибиотики внутривенно, а сам начал собирать хирургическую бригаду для возможной экстренной операции.
Компьютерную томографию не делают детям без крайней необходимости: для них доза радиации, излучаемая во время этой процедуры, слишком велика.
Обычная работа дежурного младшего хирурга. Однако то, что произошло дальше, было уже не столь обычным. Внезапно перед Сэмом материализовался облаченный в костюм управляющий, ответственный за распределение больничных коек, и сообщил, что забирать ребенка в операционную запрещено, так как после этого его некуда будет положить. Более того, Сэм даже капельницу с антибиотиками не должен был ставить, потому что свободных коек нет.
— Я прошу прощения, но мне кажется, что вы недооцениваете всю серьезность ситуации, — спокойно объяснил он. — Если в течение следующего часа антибиотики не помогут, мне придется срочно прооперировать девочку, иначе она может умереть.
— Нет, это вы не понимаете, — настаивал управляющий. — У нас нет коек, и я настаиваю на том, что вы не можете отправлять пациентку в операционную. Если вы считаете, что ее нужно оперировать, то найдите какую-нибудь другую больницу, которая сможет ее забрать.
— Но если в больнице не осталось ни одной детской койки, — не сдавался Сэм, — то с какой стати вы позволяете скорым привозить к нам детей? Это небезопасно. Почему не перенаправляете их куда-нибудь еще?
А дело в том, что, когда больница закрывает двери для скорых из-за нехватки свободных коек, ей за это грозят серьезные штрафы. Управляющие стараются избегать подобной меры, потому что в распоряжении трастов, и без того нищих, попросту нет лишних денег на штрафы. Забыв обо всех остальных пациентах, которые дожидались приема, следующие два часа Сэм лихорадочно обзванивал больницы в округе, чтобы найти хоть одну, которая согласилась бы принять Аишу. Но тщетно. Нигде не было свободных коек.
Когда больница закрывает двери для скорых из-за нехватки свободных коек, ей за это грозят серьезные штрафы. При этом мест в больнице может и не быть, и в итоге пациенты просто ждут непонятно чего, не получая помощи.
— Даже не знаю, как я не ворвался в зал ожидания и не крикнул родителям, чтобы они убирались отсюда и нашли более безопасное место для своих детей, — сказал мне Сэм, схватившись руками за голову. — Но это единственное, на что меня хватило в тот момент.
Все сильнее переживая из-за состояния маленькой пациентки, которая уже начала бредить, он позвонил домой старшему врачу.
— Простите за беспокойство, но мне очень нужно ваше экспертное мнение, — объяснил он. — Я не знаю, как правильно поступить.
Меньше чем через полтора часа консультант прибыл в отделение и осмотрел Аишу. Он сказал, что никогда не видел, чтобы аппендицит проявлялся подобным образом, и согласился с Сэмом: поскольку состояние ребенка тяжелое, необходима диагностическая операция.
— Тянуть нельзя. Если ей станет хуже, она не доживет до завтрашнего утра.
Тут на горизонте снова появился управляющий и заявил — одному из самых опытных хирургов в больнице! — что ни при каких обстоятельствах не позволит оперировать Аишу.
— Для нее нет свободной койки, а значит, об операции не может быть и речи. Точка.
— Но послушайте, — возразил хирург. — Сейчас ведь она лежит на койке. На той, что в неотложке. После операции мы можем положить ее обратно, не так ли?
— Нет, не так. Это койка для осмотра, а не для госпитализации. Здесь осматривают детей, поступивших в отделение неотложной помощи.
Хирург выдержал паузу, прежде чем ответить. Можно представить, как сильно ему пришлось постараться, чтобы воздержаться от нецензурных слов.
— Если в больнице нет свободных детских коек, то с какой стати мы продолжаем принимать и осматривать детей в отделении неотложной помощи? Что, по-вашему, должно произойти, когда в результате осмотра выяснится, что ребенка нужно госпитализировать?
Управляющий не нашелся с ответом. Но даже явной обеспокоенности старшего врача и заверений в том, что без операции ребенок может умереть, оказалось недостаточно, чтобы его переубедить.
— Понятно, — резко бросил консультант. — Что ж, позвольте хорошенько вам все разъяснить. Я забираю этого ребенка в операционную. Вы можете, если хотите, позвонить главному врачу, разбудить его и заставить приехать сюда в пижаме — пусть скажет мне прямо в лицо, что он запрещает спасать жизнь этой пациентке. Тогда — и только тогда — я не стану оперировать девочку. Либо так, либо прочь с дороги.
На этих словах Сэм вместе с консультантом покатили Аишу в операционную, где вскрыли ей брюшную полость. Стоило скальпелю рассечь стенку живота, как под давлением брызнула густая желтоватая жидкость. Все четыре квадранта живота были залиты гноем из-за воспаления аппендикса — худшего случая аппендицита консультант не встречал за всю карьеру.
— Запахло протухшей рыбой, — сказал мне Сэм. — Анестезиолог даже ненадолго вышел, так как его начало тошнить.
Позже консультант сказал Сэму, что, если бы они тогда не прооперировали девочку, она почти наверняка умерла бы.
Я ошарашенно слушала рассказ, ужасаясь при мысли о том, что могло случиться. Что, если бы Сэм оказался недостаточно решительным и сознательным, чтобы позвонить в два часа ночи своему начальнику? Что, если бы консультант оказался не столь именитым и не столь уверенным в себе и категоричный управляющий все же запугал его? Что, если бы маленькая девочка и дальше томилась в отделении неотложной помощи, до тех пор пока сепсис не захватил ее организм и она не умерла? Однако главным, пожалуй, был другой вопрос. Аише едва удалось выжить благодаря двум хирургам, бросившим вызов системе, в которой не врач, а человек в костюме определяет, можно ли проводить операцию, призванную спасти пациенту жизнь. Но что, если где-то еще, в какой-нибудь другой больнице детям везло не так сильно? Иными словами, может ли так быть, что другие Аиши уже не раз умирали из-за того, что больницы, в которых не было ни одной свободной детской койки, продолжали принимать машины скорой помощи с больными детьми, лишь бы избежать штрафа за отказ это сделать? Как вообще можно это узнать?
В 2016 в Британии девочке едва удалось выжить благодаря двум хирургам, бросившим вызов системе, в которой не врач, а человек в костюме определяет, можно ли проводить операцию, призванную спасти пациенту жизнь.
Никто не назовет такую систему здравоохранения хорошей. Никто. От этой истории мне захотелось расплакаться. Любого врача, а тем более мать, до ужаса пугает мысль о том, что какие-то безликие люди в костюмах могут с важным видом разгуливать по ночной больнице, поигрывая мускулами перед врачами. Не бюрократы, а врачи знают, в чем нуждаются пациенты, особенно когда те при смерти. И если финансовые трудности так сильно мешают оказывать медицинскую помощь — прямо сейчас, вне поля видимости, непосредственно в больницах НСЗ, — то с нашей системой здравоохранения, которую мы упорно желаем считать образцовой, явно что-то не так.
Трагедией и для врачей, и для медсестер, и для управляющих, и, конечно же, для пациентов, о которых мы усердно пытаемся заботиться, является то, что мы работаем в рамках системы, которая делает из нас идиотов. Практически у каждого больничного траста в стране многомиллионные долги, потому что его доходы гораздо меньше расходов на лечение пациентов. Разумеется, траст будет биться изо всех сил, лишь бы избежать штрафов за отказ принимать больных, ведь он уже и без того в финансовой яме и сверху ему грозят карательные меры за якобы безответственно израсходованные бюджетные средства. Сама система — в первую очередь утвержденное правительством требование сэкономить 22 миллиарда футов «за счет повышения эффективности работы», которое в любом случае не удастся выполнить, — вынуждает трасты урезать расходы при любой возможности, не говоря уже о том, чтобы не допускать тех, которых можно избежать.
За бюджет больниц НСЗ в Британии отвечают трасты, причем почти у всех них многомиллионные долги, из-за чего управляющие больницами пытаются любыми средствами избежать штрафов, даже ценой здоровья пациентов.
Но даже не это главное. Больше всего пугает, что той ночью нигде не было свободных коек. Ни в больнице Сэма, ни в какой-либо другой поблизости. Аише некуда было деваться. Даже если бы машину скорой помощи развернули у больницы Сэма, сколько еще миль пришлось бы проехать, чтобы найти больницу, согласную принять девочку? И какова потенциальная опасность длительных переездов для больного ребенка в крайне нестабильном состоянии? Слова, какими бы громкими они ни были, ничто по сравнению с реальностью. А реальность в случае с НСЗ такова, что порой бывают ночи, когда ребенок оказывается на грани смерти, потому что система не в состоянии предоставить ему необходимое медицинское обслуживание. А раз мой долг заключается в том, чтобы откровенно предупреждать пациентов об ошибках и недостатках медицинского ухода, то мне, равно как и всем, кто работает в рядах НСЗ, следует заявить во всеуслышание об этой удручающей реальности. Иначе как нам смотреть в глаза пациентам?
— Если вы признаете, что были не в себе, то мы все это уладим.
Под «этим» подразумевались дисциплинарные меры, которыми мне пригрозили от лица руководства одной из больниц, где я работала. За искренность, как я узнала, приходится платить. Мне хватило опрометчивости нарушить внутреннее правило траста, о существовании которого я даже не подозревала. И теперь я пожинала горькие плоды. Сложно передать словами, как я была напугана. Дисциплинарные разбирательства в медицине с ее жесткой иерархией и враждебным отношением к смутьянам — дело не из приятных. Узнав из полученного по электронной почте письма, что мне грозит официальное дисциплинарное наказание, я разразилась слезами. Подобные разбирательства затем преследуют врачей на протяжении всей карьеры, так как учитываются при ежегодной аттестации и при подаче документов на каждое новое место работы. Довольно мрачная перспектива для младшего врача, только начавшего карьеру, каким я тогда была. Именно поэтому трасту зачастую достаточно лишь намекнуть на официальное разбирательство, чтобы добиться молчания и повиновения.
Дисциплинарные разбирательства затем преследуют врачей на протяжении всей карьеры, так как учитываются при ежегодной аттестации и при подаче документов на каждое новое место работы.
— Что же мне теперь делать? — плакалась я мужу, охваченная паническим страхом.
Решение было принято за меня. Я получила еще одно письмо, сообщавшее, что меня вызывают к старшему управляющему, чтобы я лично объяснила ему свою подрывную деятельность. Перспектива получить взбучку от человека, прекрасно осознающего, что в его власти подпортить мое будущее в медицине, меня не прельщала. В ту ночь я спала мало и урывками.
Чаще всего дисциплинарные меры грозят врачам из-за того, что желание защитить пациентов вынудило их стать доносчиками. Они осознают, чем рискуют, отказываясь держать язык за зубами, но предпочитают поступить по совести, потому что считают своим долгом ставить интересы пациентов на первое место. Не сумев убедить руководство больницы серьезно отнестись к безопасности пациентов, врачи в конечном счете решают обратиться в вышестоящую инстанцию — в Генеральный медицинский совет, контролирующий деятельность всех медиков, или в Комиссию по обеспечению качества медицинских услуг, которая следит за тем, как в НСЗ соблюдаются стандарты медицинской помощи. После этого, словно гнев Божий, по таким врачам бьет работодатель. Деньги налогоплательщиков позволяют трасту нанять лучших адвокатов, чтобы те противостояли незадачливым доносчикам. В стране несметное число бывших врачей, которые, попытавшись публично критиковать НСЗ и пройдя через судебные тяжбы с трастом, лишились работы, дома, семьи и здоровья. По идее людей должен защищать закон, чтобы они могли свободно высказывать свои опасения по поводу организации, в которой добросовестно трудятся. Но на деле жизнь врачей и медсестер, осмелившихся открыть рот, зачастую рушится. Заступаясь за пациентов, врачи нередко жертвуют собой.
Чаще всего дисциплинарные меры грозят врачам из-за того, что желание защитить пациентов вынудило их донести на свою больницу.
Пожалуй, нигде отрицание проблем не достигло таких масштабов, как в печально известной больнице Мид-Стафф. Когда отдельные работники писали доклады о проблемах, угрожающих безопасности пациентов, руководство попросту оставляло их без внимания. Даже когда эта информация доходила до сведения правления траста, там тоже предпочитали никак не реагировать. Многочисленным жалобам пациентов и их родных не давали хода. Анализируя причины, по которым столь малая часть персонала Мид-Стафф открыто заявляла о наличии проблем, сэр Роберт Фрэнсис рассказывает о сотрудниках больницы, которые поначалу старались что-то предпринять, но впоследствии, когда их попытки не возымели результата, разочаровались и опустили руки. Кроме того, их останавливала боязнь ответных карательных мер. Доктора Прадипа Сина, консультанта больницы Мид-Стафф, который пытался, пусть и запоздало, поднять вопрос о безопасности пациентов, спросили, почему он не пошел дальше. Он объяснил, что его смелость, как оказалось, не была безграничной.
Врача очень легко уволить, ведь в его работе столько рисков, и в любой момент что-то может пойти не так, независимо от того, насколько опытный и хороший специалист.
В. Как вы реагируете на вполне обоснованные слова о том, что, если бы вам действительно было не все равно, вы бы вышли за пределы больницы и подняли настоящий, так сказать, скандал?
О. Тогда у меня случился бы либо инсульт, либо инфаркт, а сам я оказался бы на улице.
В. Хотите сказать, что вы остались бы без работы?
О. Да, именно так. А я ведь и правда смелый — у многих кишка была тонка сделать то, что сделал я. Но я не Нельсон Мандела… Приходится всегда быть настороже. В конце концов, я всего лишь человек. Я мог допустить ошибку, которая положила бы конец моей карьере, так как мой промах непременно использовали бы против меня. На нашей работе всегда что-то может выйти из-под контроля, каким бы хорошим специалистом ты ни был, и это становится предлогом, чтобы разрушить твою карьеру [9].
Сэр Фрэнсис установил, что боязнь работников Мид-Стафф озвучить свое беспокойство послужила одним из ключевых факторов того, что жестокость безнаказанно процветала там долгие годы. Он счел «культуру страха» крайне губительной для безопасности пациентов, обеспечение которой — одна из первостепенных задач медицины, и решил подробнее изучить судьбу всех сотрудников НСЗ, которые когда-либо пытались заявить о ее проблемах. В ходе нового расследования, получившего название «Свобода слова», он обнаружил, что барьеры, удерживающие рядовых работников от высказываний вслух, присутствуют повсеместно.
«НСЗ повезло с работниками, действующими исключительно в интересах пациентов. Они нуждаются в возможности свободно высказывать свои опасения, не опасаясь ответных карательных мер и зная, что будет сделано все необходимое… К сожалению, мне довелось услышать немало шокирующих историй от работников НСЗ, судьба которых сложилась иначе, когда они решили, что больше не могут хранить молчание» [61].
Однажды, общаясь с прессой, и я высказала опасения насчет грядущего введения семидневной рабочей недели и упомянула название траста, в котором работаю. За это мне грозило дисциплинарное разбирательство.
Мой проступок был сравнительно мелким. Да я даже кляузником как таковым не была. Просто однажды, поделившись с прессой своей обеспокоенностью грядущим введением семидневной рабочей недели без надлежащего финансирования, я позволила себе небольшую — но, как оказалось впоследствии, весьма существенную — вольность, упомянув название траста, в котором работала. Оглядываясь назад, я понимаю, насколько глупо поступила. Как выяснилось, политика траста в отношении СМИ требовала от всех работников согласовывать свои заявления с пресс-службой, прежде чем публично ссылаться на траст. То, что мой комментарий касался деятельности правительства и я никоим образом не критиковала траст, не имело значения. Так или иначе, я нарушила официальное правило траста.
Удивительно, что кому-то из работающих в авторитарной среде британской медицины вообще хватает смелости высказывать свое мнение, брать на себя удар.
В кабинете управляющего меня мутило от волнения, но внешне я старалась демонстрировать хладнокровие. Мне снова сказали: если я признаю, что была не в себе, то все будет улажено. Это известная тактика, к которой прибегают руководители НСЗ, когда кто-то из персонала решается открыть рот. На тебя пытаются повесить клеймо психически неуравновешенного человека, тем самым лишая веса любые твои дальнейшие слова. Для меня это было недопустимо.
— Я не могу этого сделать, — заявила я, — потому что это неправда. Если вы заглянете в мое онлайн-портфолио (что, уверена, вы уже сделали), то обнаружите, что коллеги и пациенты отзываются обо мне наилучшим образом. У меня все в порядке с головой. Просто я сочла своим профессиональным долгом высказаться против политики правительства, которая, я уверена, нанесет вред пациентам ввиду отсутствия необходимого финансирования.
Стоит ли упоминать, что управляющий не обрадовался моему заявлению. Он ожидал раскаяния и признания в психической неустойчивости, а не идеализма. Через час встреча завершилась решительным утверждением, что вопрос остается открытым, а мне по-прежнему грозит официальное дисциплинарное разбирательство. Однако спустя еще почти два месяца, которые заставили меня поволноваться, мне сообщили, что вопрос все-таки закрыт. Сам председатель траста пригласил меня на кофе, чтобы извиниться за произошедшее. Я испытала огромное облегчение, но вместе с тем пришла к малоприятному заключению: раз уж подобным образом относятся к врачам, которые вовсе ни на кого не доносили, насколько, должно быть, суровее система обходится с теми, кому хватило смелости рассказать общественности о политике своего траста, ставящей здоровье и жизнь пациентов под угрозу. Удивительно, что кому-то из работающих в столь авторитарной среде вообще хватает смелости брать на себя удар.
После этого неприятного происшествия прошло несколько месяцев. Как-то воскресным утром я сидела на трибуне школьного стадиона, наблюдая за матчем, в котором участвовал мой сын. Я разговорилась с отцом одного из его товарищей по команде — адвокатом, специализирующимся на исках о врачебной халатности. Он выразил искреннюю заинтересованность, когда я рассказала о своей схватке с трастом.
— Рейчел, вы, наверное, этого не знаете, но я работаю в команде сэра Роберта Фрэнсиса. Думаю, он захочет услышать вашу историю.
Я понятия об этом не имела, но для меня было бы честью помочь сэру Фрэнсису в его стремлении сделать учреждения НСЗ более безопасными для пациентов. Несколько недель спустя я получила приглашение на заседание в рамках расследования «Свобода слова», посвященное сбору доказательств. Сэр Фрэнсис называл младших врачей «глазами и ушами» НСЗ, без чьих показаний и бесстрашных откровений ужасы Мид-Стафф могли и дальше ускользать от общественного внимания. Ему хотелось лично пообщаться с младшими врачами, выступавшими с жалобами на систему. Моя история была незначительной по сравнению с тем, через что прошли остальные участники заседания. Врачи один за другим рассказывали о том, как ужасно обошелся с ними их траст только за то, что они посмели выразить искреннюю обеспокоенность тем, что безопасность пациентов поставлена под угрозу. Некоторые из них стали жертвами запугивания, притеснений и клеветы. Согласно показаниям младших врачей, трасты часто ставили под сомнение их психическое здоровье, пытаясь выставить критиков не заслуживающими доверия или некомпетентными из-за мнимой эмоциональной неустойчивости.
Согласно показаниям младших врачей, трасты часто ставили под сомнение их психическое здоровье, пытаясь выставить критиков системы и конкретной компании не заслуживающими доверия или некомпетентными.
Помню, как я смотрела по сторонам, ощущая в равной мере гордость и злость. Младшие врачи находятся в самом низу «пищевой цепочки» НСЗ. Они не могут похвастаться связями и влиянием, в отличие от консультантов. То, что молодые врачи открыто заступались за пациентов, рискуя столкнуться с жестоким запугиванием на рабочем месте, заслуживало, на мой взгляд, глубочайшего уважения. А то, что сэр Роберт Фрэнсис активно собирал показания по всей стране, вселяло в меня надежду на более прозрачное и открытое будущее для врачей и пациентов НСЗ.
Любопытно, что траст, который так серьезно воспринял мое невольное неповиновение, повел себя безукоризненно по отношению к другому младшему врачу, несмотря на его критические высказывания. Условия в отделении экстренной хирургии одной больницы, где мне довелось поработать, ничуть не улучшились после того, как я оттуда ушла. На плечи младших врачей легла такая нагрузка, что один из них решил взять дело в свои руки. Этот молодой человек, получивший диплом менее года назад, написал письмо высшему члену правления траста, детально изложив, какую серьезную угрозу для пациентов представляет нехватка персонала в отделении. Письмо подписали все интерны, работавшие в ОЭХ. Вот он — настоящий крик души самых младших врачей, находящихся на передовой. Консультанты и администрация больницы отмахнулись от заявления интернов, и те приняли коллективное решение обратиться на самый верх. Руководитель траста — надо отдать ему должное — не только выслушал их, но и настоял на том, чтобы с проблемой нехватки персонала разобрались. Так благодаря одному неугомонному интерну целое отделение изменилось к лучшему. Это образцовый пример того, как должен поступать в таких случаях каждый траст.
Однако на этом все не закончилось. На протяжении нескольких лет мы с коллегами проводили ежегодные обучающие семинары для студентов последних курсов, готовящихся вот-вот приступить к врачебной практике. Мы приглашали на семинары интернов, чтобы те делились со студентами историями из реальной жизни — рассказывали о том, какие ошибки они допускали поначалу.
Несмотря на обычно враждебное отношение к врачам, критикующим собственный траст, один младший врач добился того, что в его отделении увеличили количество персонала, и даже не навлек на себя проблем.
У этих встреч имелась простая, но важная цель. Мы хотели показать студентам, что ошибки допускает каждый, что их не нужно стыдиться, что они служат отличным поводом извлечь урок на будущее, что врачи такие же люди, как и все остальные. Некоторые рассказы были особенно душераздирающими. Двое врачей и вовсе расплакались, рассказывая о том, что случилось с ними. Траст, желая продвигать культуру прозрачности и откровенности, предложил нам устраивать такие семинары и для младших врачей. Это был прогресс — маленький шаг в направлении менее враждебного будущего, в котором ради блага пациентов на первое место выйдет не поиск виноватого, а стремление учиться на ошибках.
Откровенность больше не является для врачей дополнительной опцией, и это правильно. Слишком долго пациентов и их родных держали в неведении, не рассказывая об индивидуальных и систематических ошибках, из-за которых здоровью людей был причинен вред. Приняв во внимание царившую в Мид-Стафф жестокость, в 2015 году Генеральный медицинский совет совместно с Советом медсестер и акушерок постановил, что откровенность и полная открытость должны стать профессиональной обязанностью всех врачей и медсестер, работающих на территории Великобритании. Очевидно, чтобы избавиться от политики покрывательства, которая раньше была распространена повсеместно, от нас потребовали быть честными с пациентами и извиняться в случае ошибок, что, безусловно, в интересах пациентов.
Вместе с тем выполнению этой новой обязанности и сегодня препятствуют никуда не девшиеся условия, заставляющие нас держать рот на замке. Запугивание и поиски виноватого по-прежнему широко практикуются в учреждениях НСЗ. Но есть и другая причина, которая отбивает у отдельных врачей и медсестер желание быть откровенными, а именно пример, который подают нам руководители высшей инстанции — политики, ведь в каком-то смысле мы все им подчиняемся. Правительство лишь делает вид, что продвигает честность и открытость в НСЗ. Во вступлении к официальному правительственному ответу на отчет о расследовании «Свобода слова» Джереми Хант объявил:
«Мне бы хотелось воздать должное тем медработникам, пациентам и их родным, которые встали на защиту правды и справедливости, которые ни за что бы не уступили тем, кто решил поставить интересы системы на первое место. Единственный способ почтить их мужество — это встать в один ряд вместе с ними и продолжить строить новую культуру, которая слушает, учится на своих ошибках и говорит только правду» [62].
Слова отличные, внушающие надежду и оптимизм. Но искренние ли? Вот что было написано в отчете дальше:
«В столь крупной и сложной организации, как НСЗ — когда действуешь под постоянным давлением и непрерывным надзором, а решения, от которых зависит жизнь или смерть, принимаются ежедневно, — каким бы могучим ни был профессиональный инстинкт поступать правильно, каким бы сильным ни было желание заботиться о пациентах, неизбежно возникают ситуации, когда проще утаить ошибку, убедить себя и окружающих, что все нормально, и занять оборонительную позицию» [62].
В 2015 году Генеральный медицинский совет постановил, что откровенность и открытость должны быть профессиональной обязанностью врачей Британии. Вот только на местах это все равно считалось доносительством.
Стремление утаить, отвергнуть, сжаться в защитном рефлексе весьма распространено, причем не только в больницах и среди отдельных людей, но и на уровне правительства. Мы все хорошо знакомы — а кто-то может сказать, что его и вовсе от этого тошнит — с пропагандой и подтасовкой фактов, не зря ведь существует целый легион работников правительственной пресс-службы, единственная задача которых — приукрашать реальность, чтобы убедить избирателей в эффективности Кабинета министров. Для работников системы здравоохранения все это особенно неприятно, если учесть, что теперь у каждого из нас есть профессиональное обязательство быть откровенным. У каждого, за исключением, судя по всему, руководящих кругов — господ политиков, которые, как показывает практика, просто не могут оставить факты в первозданном, неприукрашенном виде. У рядовых работников НСЗ складывается впечатление, что честность, подобно гравитации, только и делает, что тянет их вниз. Политики же свободно парят, не подверженные ее влиянию.
Нигде эта тенденция не проявляется так очевидно, как при обсуждении острого вопроса о нехватке медперсонала. Назвав драконовское сокращение штата (результат целенаправленной политики траста по урезанию расходов) одной из фундаментальных причин ужасов, царивших в больнице Мид-Стафф, сэр Роберт Фрэнсис справедливо отнес полную укомплектованность больниц к числу первостепенных задач НСЗ. Чтобы гарантировать, что пациенты больше никогда не станут жертвами столь отвратительного обращения, он недвусмысленно рекомендовал поручить Национальному институту здравоохранения и клинического совершенствования (NICE) разработать на основе практических данных рекомендации по минимальной численности больничного персонала. Сэр Фрэнсис выбрал NICE не просто так. В отличие от большинства быстро плодящихся полуавтономных организаций в рамках НСЗ, NICE всегда славился отсутствием контроля со стороны правительства, и в основе всех предложенных им рекомендаций неизменно лежал объективный анализ рентабельности и клинической эффективности.
Однако на рабочую силу, как известно, нужны деньги. NICE принялся собирать необходимую информацию и даже успел прийти к заключению, что требуется по меньшей мере одна медсестра на каждых восьмерых тяжелобольных пациентов, — только тогда можно гарантировать их безопасность. Но после победы Консервативной партии на выборах в 2015 году произошло нечто неожиданное: NICE внезапно объявил, что закрывает программу анализа численности персонала по просьбе НСЗ Англии, которая решила сама взяться за эту работу [63].
Сэр Роберт Фрэнсис не был в восторге. «Я удивлен и обеспокоен столь неожиданными известиями, — сказал он в интервью Health Service Journal, добавив: — Я не просто так рекомендовал, чтобы анализ проводил именно NICE: его основанный на практических данных аналитический подход позволил бы заполнить явные пробелы, присутствующие в обсуждении данного вопроса. Кроме того, преимущество NICE заключается в независимости, которой НСЗ Англии похвастаться не может» [63].
Многие небезосновательно боялись, что НСЗ Англии, тесно связанная с действующим правительством, сделает своим главным приоритетом снижение затрат, вместо того чтобы разработать разумные стандарты численности медперсонала, которые позволили бы предотвратить повторение истории Мид-Стафф. Руководители профсоюза медсестер и активисты кампании за обеспечение безопасности пациентов категорически осудили эту новость, причем среди них были, совершенно некстати для Джереми Ханта, родственники пациентов, умерших в больнице Мид-Стафф. Так, активистка Джулия Бейли, неустанно боровшаяся за проведение открытого разбирательства, охарактеризовала подобный ход как «полный позор» и предупредила Ханта, что, поддержав это решение, он окончательно утратит доверие пациентов и широкой общественности:
«Мы крайне разочарованы. Джереми Хант, столь рьяно рассказывающий о необходимости обеспечить безопасность пациентов, теперь собирается сделать огромный шаг назад. Мы не готовы возвращаться к темным временам. Мы слишком упорно сражались за проведение сэром Фрэнсисом расследования и теперь просто обязаны проследить, чтобы его рекомендации не остались без внимания и были приняты все необходимые меры, чтобы такого больше никогда не повторилось» [63].
Отказавшись от помощи Национального института здравоохранения в улучшении системы, НСЗ и министр здравоохранения потеряли доверие не только врачей, но и пациентов.
Вот она — горькая правда. Вопреки громким разглагольствованиям правительства, когда ситуация приняла критический оборот — а полноценное выполнение рекомендаций сэра Фрэнсиса слишком дорого обошлось бы казначейству, — на первое место вышло урезание расходов НСЗ, а вовсе не защита пациентов. Прямой ответ Джереми Ханта сэру Фрэнсису все больше казался пустозвонством. Складывалось впечатление, что, обсуждая проблему нехватки медперсонала, он предпочитал не откровенность, а запудривание мозгов.