— Быстро! Мне нужен студент! Кто-нибудь приведите мне студента!

Глаза консультанта, высунувшегося из кабинета, были полны энтузиазма, как у шамана, пребывавшего во власти видения. Его восторженное возбуждение не могло оставить равнодушным.

— Я! — закричала я, по счастливой случайности оказавшаяся там по дороге в больничную столовую. — Я студентка!

Консультант закрыл за собой дверь, украдкой огляделся по сторонам, чтобы поблизости не оказалось пациентов, а затем заговорщицки нагнулся ко мне.

— Сейчас я покажу вам нечто совершенно невероятное. Вы в жизни ничего подобного не увидите. У меня тут мужчина с такой огромной тройной А, что я не понимаю, как он до сих пор жив. Ради всего святого, прикасайтесь к ней как можно осторожнее.

Я с трудом верила своему везению. Абдоминальная аневризма аорты — или, как мы ее еще называем, тройная А — развивается вследствие ослабления стенки аорты, самого главного кровеносного сосуда в человеческом теле, который направляет кровь от сердца к конечностям. Яростно пульсирующая кровь медленно, но верно все больше растягивает стенку этой огромной артерии, пока — если врач вовремя не вмешается — не происходит неизбежное и стенка не лопается. Когда это случается, без экстренной операции пациент умирает буквально за час: все пять литров его крови вытекают в брюшную полость. К счастью, в наши дни тройная А уже не является автоматическим смертным приговором. Обнаружив аневризму, как это часто бывает, благодаря томографии брюшной полости, проведенной по другому поводу либо в ходе планового обследования, хирург начинает внимательно за ней наблюдать, отслеживая ее развитие с помощью регулярных снимков. Небольшие аневризмы не представляют особой опасности, но, когда они достигают размера маленького мандарина, вероятность разрыва резко возрастает. Это словно граната с выдернутой чекой в животе. Один из четырех пациентов с тройной А размером шесть сантиметров умирает в течение года.

Если в организме образуется аневризма аорты, при ее разрыве без экстренной операции пациент умирает буквально за час: все пять литров его крови вытекают в брюшную полость.

По-настоящему большие аневризмы — такие, которые могут разорваться в любой миг, — порой удается разглядеть невооруженным глазом: они пульсируют под ребрами пациента, словно поселившаяся внутри него инопланетная форма жизни. Когда такие аневризмы начинают кровоточить, шансы на выживание стремятся к нулю. Как сказал хирург, у этого пациента аневризма, по ощущениям, была сантиметров девять, а то и десять в диаметре. По идее, она давно уже должна была разорваться, вызвав смерть от потери крови. Пациент, кстати, обратился в клинику только по поводу варикозного расширения вен, но хирург был старой закалки и счел нужным проверить все.

Я никогда в жизни не видела тройную А, не говоря уже о том, чтобы ее потрогать, так что не могла поверить своему счастью. Очень осторожно — чуть ли не с благоговейным трепетом — я опустила ладони поверх пупка пациента, едва касаясь кожи кончиками пальцев. С каждым ударом сердца аневризма наполнялась кровью, раздвигая мои руки в сторону. Благодаря тому что хирург попался опытный и дотошный, пациент теперь мог избежать неминуемой смерти.

Аневризма аорты может достигать размера маленького мандарина. Тогда вероятность ее разрыва очень высока: это словно граната с выдернутой чекой в животе.

Все, что я читала в учебниках и слышала на лекциях, внезапно ожило и заиграло передо мной яркими, незабываемыми красками. Я подняла глаза на хирурга, сияя от восторга и благодарности за то, что он позволил увидеть мне все это. Он усмехнулся.

— У меня скоро заканчивается прием, подождите меня снаружи.

Закончив объяснять пациенту плюсы и минусы операции, хирург поделился со мной историей, случившейся на заре его врачебной практики. Будучи совсем юным врачом, он работал в отделении неотложной помощи, куда однажды обратился пожилой мужчина с жалобами на боль в животе. Его появлению предшествовали весьма необычные события. В тот день мужчина, которому, как выяснилось, было за семьдесят, вместе с женой совершал восхождение на гору Хелвеллин — один из самых крутых пиков в Озерном крае. Во время подъема легкая боль в животе постепенно переросла в почти невыносимую. Только добравшись до вершины, мужчина признался жене, что ноющая боль начала отдавать в спину и стала такой сильной, что у него кружилась голова.

— Ну, в Пенрите есть больница, — сказала жена, — так что давай поедем туда, дорогой.

— Черта с два я поеду в Пенрит. Если уж мне и нужна гребаная неотложка, то она должна быть лучшей из лучших. Придется возвращаться в Кембридж.

Преодолев несколько тысяч метров вниз по горе и две сотни миль на машине, мистер и миссис Синклер добрались наконец до больницы в Кембридже. Всю дорогу мужчина сам вел машину. Когда он, вспотевший, с серым лицом и колотящимся сердцем, вошел в приемный покой, было очевидно, что с ним не все в порядке. К своему немалому удивлению, хирург, прощупав живот, обнаружил огромную пульсирующую аневризму аорты вроде той, о которой я только что писала, за тем небольшим исключением, что последние двенадцать часов она сочилась кровью: это началось, еще когда мистер Синклер покорял Хелвеллин.

Если аневризма аорты начинает кровоточить, пациент может умереть очень скоро. Но однажды 70-летний мужчина прожил с ней 12 часов, пройдя несколько километров пешком и проехав за рулем 200 миль.

Через двенадцать часов после разрыва тройной А не может выжить никто. Никто, за исключением, пожалуй, любителя альпинизма семидесяти с лишним лет, который, сам о том не подозревая, пережал кровоточащую аневризму ремнем безопасности, послужившим в итоге жгутом.

— Это было настоящее чудо, — сказал хирург. — Как ему удалось добраться до неотложки живым, навсегда останется для меня загадкой. Его отправили прямиком в операционную, и он выжил. Где-то через неделю его отправили домой. Абсолютно здорового. Безумие.

* * *

Лучшее известное мне лекарство от уныния — несгибаемая надежда других людей. Благоговение, как и надежда, крайне заразно. За много лет до того, как я переступила порог медицинской школы, я раз и навсегда подхватила его от отца. Людям, не имеющим отношения к медицине, врачи могут казаться до одурения скучными. Будто одержимые, мы бесконечно обсуждаем медицину: пациенты и их болезни не перестают нас увлекать. Да, это странно, когда человек полдня прыгает от счастья, впервые в жизни увидев пульсирующую аневризму. Не меньшее недоумение вызывает и то, что чья-то смертельно опасная болезнь может стать кульминационным моментом рабочей недели врача. И все же именно изумление и восхищение ощущают студенты, приступающие к изучению медицины, а порой эти чувства навещают даже самых циничных и брюзгливых консультантов.

Людям, не имеющим отношения к медицине, врачи могут казаться странными. У них вызывает недоумение, что чья-то смертельно опасная болезнь может стать кульминационным моментом рабочей недели врача.

Ближе к завершению конфликта с правительством одна из моих подруг-врачей прислала сообщение, которое задело меня за живое. Она переживала моральный упадок после года, впустую потраченного на безрезультатное противостояние с политиками, и ее послание было довольно горьким: «Боюсь, я утратила энтузиазм к спасению жизней».

Начав работать врачом, я ходила по палатам и болтала с пациентами, потому что сухие описания болезней из библиотечных книг оживали для меня только в сочетании с рассказами реальных живых людей.

Я никогда не слышала, как она это называет, но сразу поняла, что она имеет в виду — ненасытную тягу молодого врача к знаниям, стремление жадно поглощать факты и осваивать практические навыки, чтобы спасать пациентам жизнь. Когда я училась в медицинской школе, именно этот «внутренний свет» побуждал меня сидеть в первом ряду на каждой лекции, быть той раздражающей всех студенткой, которая вечно тянет руку и всегда готова задать очередной вопрос. Он помогал мне корпеть над учебниками по биохимии до рассвета, чтобы как следует все выучить. Он заставлял меня ходить по палатам и болтать с пациентами, потому что сухие описания болезней из библиотечных книг оживали для меня только в сочетании с рассказами реальных живых людей. И такие же энтузиасты были повсюду — врачи, слишком занятые для того, чтобы учить, но все равно это делающие, жертвующие своим временем, чтобы вдохновить и наполнить энтузиазмом новобранцев вроде меня, объясняющие, как по загадочному шуму в стетоскопе определить, какой из сердечных клапанов пациента отказывает, а по форме его лодыжек предположить, какую неврологическую болезнь он унаследовал.

Вскоре после того, как я отозвала заявку на прохождение специализации, обнаружилось, что даже целый год изнурительного политического противостояния не смог полностью затмить во мне этот свет: один из пациентов пробудил во мне давно забытое любопытство. Доктор Талбот, профессор на пенсии, недавно вернулась с мужем из путешествия по венесуэльским джунглям. За последние два месяца она сбросила более десяти килограммов и регулярно страдала от приступов повышенной температуры.

— Могу вам сразу сказать, в чем дело, — заявила она. — Меня укусил тропический паук.

Восьмилапое создание казалось неожиданным виновником ее симптомов, но, когда у пациента докторская степень по биоразнообразию, спорить с диагнозом как-то не решаешься, особенно если он настолько экзотический и многообещающий. Ну какой врач не захочет заняться лечением человека, укушенного тарантулом? Я села напротив пациентки, с нетерпением ожидая услышать историю целиком.

Ну какой врач не захочет заняться лечением человека, укушенного тарантулом? Лично я с радостью взялась за такое дело.

После изнурительного дня в горах доктор Талбот с мужем вернулись в отель с единственным желанием — поскорее смыть с себя пыль и грязь. Когда же она сняла ботинки, то обнаружила, что один из носков пропитан кровью, а сбоку на ноге красуется предположительно след от укуса. С тех пор ей все время было плохо: озноб, тошнота и необычайная усталость не покидали ни на день. По обеим ногам поползли красные пятнышки, а когда доктор Талбот вернулась в Великобританию, ей пришлось лечь в больницу в связи с прогрессирующей инфекцией стопы, от которой ее лечили с помощью внутривенных вливаний антибиотиков. Сейчас она выглядела слишком худой и изнуренной — ей явно нездоровилось. Ее рассказ меня заворожил.

— Когда с инфекцией было покончено, — продолжила она, — я решила, что вопрос закрыт. Но я по-прежнему чувствую себя паршиво. Бывают дни, когда я не могу встать с кровати. Одежда висит на мне, как на вешалке, а время от времени я ужасно потею.

— Неужели паук мог прокусить кожаные ботинки?

— Нет. Но он мог прятаться в носке.

Картина, возникшая в моей голове, пленила мое воображение. Ничто так не освежает страстную любовь к медицине, как старая добрая диагностическая головоломка. Всю ночь я шерстила Интернет в поисках информации о хронических заболеваниях, вызываемых укусами тропических пауков, хотя и понимала, что хватаюсь за соломинку. Но других зацепок не было. Если не считать постоянного жара и потери веса, медицинский осмотр доктора Талбот не выявил ничего, что могло натолкнуть нас на правильный диагноз. Анализ крови показал сильнейшее хроническое воспаление в организме, но не помог понять, что служило его источником. Симптомы могли быть вызваны вышедшей из-под контроля инфекцией, скрытым раком или аутоиммунным заболеванием, так что мы принялись искать у пациентки опухоль, для чего провели томографии всех частей тела, а также сделали множество анализов крови на странные и необычные инфекции, но безрезультатно. Между тем доктор Талбот продолжала чахнуть: она все сильнее худела и слабела. Мы боялись, что если в нашем медицинском детективе в ближайшее время не наступит развязки, то для пациентки это может плохо закончиться.

Ничто так не освежает страстную любовь к медицине, как старая добрая диагностическая головоломка, ведь это настоящий медицинский детектив.

В конце концов мы решили провести специализированную позитронно-эмиссионную томографию. При этой процедуре в организм вводится крошечное количество радиоактивной глюкозы, благодаря которой на снимке подсвечиваются области организма с повышенной метаболической активностью, характерной для рака, инфекции или воспалительного процесса. На данном этапе мы с коллегами сходились на версии с агрессивным скрытым раком, хотя и надеялись, что ошибаемся. К моей огромной радости, полученные снимки дали весьма неожиданный результат. Главные артерии организма: аорта, сонные и почечные артерии — сияли огнями на экране компьютера, напоминая кометы. В их ослепительном хвосте мы и нашли ответ. Паук повел нас по ложному следу. У доктора Талбот был васкулит крупных сосудов — заболевание, при котором кровеносные сосуды сильно воспаляются, что зачастую становится следствием неадекватной реакции иммунной системы, атакующей здоровые ткани. Поставив наконец диагноз, мы могли приступить к лечению и немедленно назначили пациентке мощные иммунодепрессанты.

Вот она — работа НСЗ во всей красе. Медицинская головоломка, заинтриговавшая даже самых матерых врачей. Перепуганная пациентка и ее родные, нуждавшиеся в максимальной поддержке и чуткости. Совместная экспертиза, которую проводили представители трех медицинских специальностей: им пришлось объединиться, чтобы разобраться с загадкой. Самое современное оборудование для проведения томографии и анализов крови. Диагностический процесс, протекающий не вслепую по готовому протоколу, а с использованием смекалки, нестандартного мышления и командной работы. Стены нашего отделения обветшали за полвека, и выглядело оно невзрачно, однако ни одна частная больница не смогла бы поставить правильный диагноз быстрее, чем мы. В последние годы НСЗ слишком часто была далека от идеала, но, когда система работает как положено — а именно так и произошло в данном случае, — ей нет равных. В результате доктор Талбот не только вновь разожгла тлеющий уголек моей былой любви к медицине, но и вернула мне слабый проблеск надежды на то, что у НСЗ есть будущее. Здесь все еще было место достижениям, которыми мы все могли гордиться.

Стены нашего отделения обветшали за полвека, и выглядело оно невзрачно, однако ни одна частная больница не смогла бы поставить правильный диагноз быстрее, чем мы.

* * *

На дальнем конце стола, у которого я стояла, заполняя медкарты пациентов, зазвонил телефон. Соблазн не поднимать трубку был почти непреодолимым. Отвечая на случайный звонок, рискуешь ввязаться в долгий разговор с человеком, которому совершенно не знаешь, как помочь, а тем временем начальник недовольным цыканьем и грозным взглядом дает понять, как ему не нравится то, что ты не спешишь заняться пациентами, заполонившими отделение неотложной помощи. Это может показаться эгоистичным — в конце концов, звонить могут обеспокоенные родственники пациентов, — но когда работы столько, что порой не успеваешь поесть, то помочь и пациентам, и всем, кто звонит в больницу, далеко не всегда возможно физически. Этот звонок — показательный пример.

Звонила лаборантка, чтобы сообщить результаты анализа крови одной пациентки, о которой я даже не слышала. Сперва я пожалела, что подняла трубку, но потом лаборантка сказала, что уровень калия в крови составлял 10,8 — в два с лишним раза выше нормы.

— Судя по всему, кто-то распечатал результаты еще два часа назад, так что, полагаю, с этим уже разобрались, но я решила подстраховаться, — объяснила она.

Ее предусмотрительность объяснялась тем, что она прекрасно понимала, какими чудовищными последствиями чревато столь высокое содержание калия в организме. Калий играет важнейшую роль в передаче электрических сигналов сердца. При его избытке в крови — гиперкалиемии — ткани сердца слишком сильно возбуждаются и электрические сигналы принимают хаотичный характер, что может привести к нарушению сердечного ритма, а в крайних случаях — к остановке сердца. Я тоже решила, что с проблемой уже кто-то разобрался, ведь, судя по информации на экране стоявшего рядом со мной компьютера, эта пациентка все еще была жива и лежала в реанимационной палате за углом. По идее при столь высоком уровне калия она давно должна была умереть.

— Уверена, на это уже отреагировали, но я пойду и сама все проверю, — сказала я и направилась к выходу, чтобы найти пациентку и, что важнее, проверить показания ее кардиомонитора.

Электрокардиограмма представляет собой графическое изображение проходящих через сердце электрических импульсов. Каждый врач еще в медицинской школе обязан научиться интерпретировать особенности ЭКГ.

Электрокардиограмма представляет собой графическое изображение проходящих через сердце электрических импульсов. Каждый врач еще в медицинской школе обязан научиться интерпретировать особенности ЭКГ. Так, например, более вытянутые, крупные пики на графике с высокой вероятностью свидетельствуют о хронической гипертонии. Сердечный приступ может выдать себя характерными выступами на кардиограмме — «надгробными знаками», как их метко прозвали врачи. Что же касается уровня калия в организме, то при его чрезмерном повышении на ЭКГ заметны вполне конкретные яркие изменения. Немного практики — и даже самые неопытные врачи учатся мгновенно различать острую гиперкалиемию.

Кардиограмму миссис Маллиган я увидела раньше, чем ее саму. Экран кардиомонитора бил настоящую тревогу: у пациентки определенно была гиперкалиемия. Кривая на мониторе выглядела так, что не оставалось никаких сомнений: в любой момент сердце может остановиться. Сама же пациентка, как бы удивительно это ни было, находилась в приподнятом расположении духа и беззаботно болтала с тремя или четырьмя собравшимися у ее кровати родственниками, держа в руке недоеденный бутерброд. Гиперкалиемия зачастую становится безмолвным убийцей. У пациента не наблюдается никаких симптомов, пока в один прекрасный миг абсолютно без предупреждения его сердце не перестает биться. Ни медсестры, ни врача нигде не было видно. Хуже того, в руке миссис Маллиган не было канюли для внутривенного введения препаратов, а ведь требовалось как можно скорее защитить ее сердце. Я быстро нашла медсестру и тайком, чтобы пациентка и ее родные не услышали, объяснила ей ситуацию.

Гиперкалиемия зачастую становится безмолвным убийцей. У пациента не наблюдается никаких симптомов, пока в один прекрасный миг абсолютно без предупреждения его сердце не перестает биться.

— Да, калий действительно 10,8. Нет, канюли нет. Я все сейчас сделаю. Не могли бы вы принести глюконат кальция, чтобы ввести его как можно быстрее?

Затем, заговорив с пациенткой спокойным, как мне казалось, голосом (всплеск адреналина в ее крови мне был нужен меньше всего), я поспешно установила ей в вену иглу, чтобы вести препарат, призванный защитить сердце от избытка калия. К счастью, мы успели как раз вовремя. Вскоре миссис Маллиган в срочном порядке перевели в отделение интенсивной терапии для проведения гемодиализа — это самый быстрый способ вывести из крови излишки калия. Случайный телефонный звонок, на который я ответила с такой неохотой, возможно, спас человеку жизнь.

Я припомнила этот случай спустя несколько месяцев, когда один из консультантов отделения гематологии, задержавшийся вечером допоздна — за что ему никто не собирался доплачивать, — преподал всем присутствовавшим младшим врачам импровизированный урок хороших манер. На сестринском посту зазвонил телефон. Никто не собирался отвечать на звонок. Пока мы неловко переминались с ноги на ногу, делая вид, будто ничего не замечаем, доктор Фрэзер — просто Марк и для коллег, и для пациентов — поднял трубку.

— Марк Фрэзер у телефона, чем я могу вам помочь?

Кто-то решил по этому поводу пошутить:

— Никогда не поднимай трубку — первое правило работы в больнице.

Марк ответил крайне неодобрительным взглядом.

— Кто должен отвечать на звонки в отделение? — спросил он, и вокруг повисла неловкая тишина.

— Все должны. Я всегда представляю, что чувствовал бы, если бы кто-то из моих родных лежал в больнице и я звонил туда, чтобы найти хоть кого-то, кто может помочь.

Этот поступок говорил о нем очень многое. За все семь лет работы больнице я практически не видела, чтобы другой консультант поднял трубку звонящего рядом с ним телефона. С такими звонками обычно разбираются те, кто пониже в иерархии, словно за выслугу лет врачи заслуживают право не обращать внимания на мелкие больничные раздражители. Марк же совершенно справедливо считал, что каждый звонок может исходить от перепуганного родственника, нуждающегося в нашей поддержке и доброте. После того вечера я больше ни разу не оставляла звонки без ответа.

Старшие врачи заражают подчиненных не только благоговением перед медициной. Они служат примером для следующего поколения, копирующего их модель поведения, и неважно, хорошая она, нейтральная или откровенно плохая. Осознают они это или нет, но за каждым их шагом: за тем, как они разговаривают с пациентами, как общаются с коллегами, даже за тем, как складывают руки у себя на животе, внимательно следят студенты и младшие врачи, в чьей памяти откладывается эта информация. Чем мы неопытнее, тем больше похожи на только что вылупившихся из яиц утят, которые следуют за первым живым существом, попавшимся на пути, и в точности повторяют его поведение. Своей черствостью консультанты словно разрешают младшим врачам быть бессердечными, по сути вручая им лицензию на безразличие. Добрым же поведением они дают понять всю ценность доброты, учат с уважением и любовью относиться ко всем пациентам.

За все семь лет работы в больнице я практически не видела, чтобы консультант поднял трубку звонящего рядом с ним телефона. С такими звонками обычно разбираются те, кто пониже в иерархии.

Первый консультант, у которого я училась, как вести себя с пациентами, обладал такой эрудицией, что ему прочили однажды получить Нобелевскую премию. Необходимые для врачей решительность и строгость сочетались в нем с необычайной добротой. Словно завороженная, я смотрела, как он, обсуждая с пациентом его жалобы, обхватывает ладонями его руки и смотрит ему прямо в глаза, чтобы, казалось, утешить больного и сблизиться с ним. На самом же деле этот человеческий контакт также позволял измерить пульс, оценить уровень жидкости в организме, изучить руки на предмет симптомов болезни и в целом понять, насколько пациенту нездоровится. Думаю, пациенты наивно полагали, что врач просто проявляет доброту, в то время как он тайком проводил медицинский осмотр. Точная и эффективная медицина под вуалью доброты. Он был для меня примером для подражания, которому я с тех пор стремилась соответствовать.

Младшее поколение врачей всегда копирует поведение старшего, каким бы оно ни было, даже не осознавая того. И своей черствостью старшие словно разрешают быть бессердечными, по сути вручая лицензию на безразличие.

Марк Фрэзер (единственный консультант на моей памяти, который отвечал на случайные телефонные звонки) однажды нарушил все мыслимые правила поведения, когда увидел, что один из его пациентов нуждается в подходе, выходящем за рамки строгого протокола. Утренний обход палат близился к завершению, и мы целенаправленно оставили Элис Фицпатрик напоследок. У нее недавно диагностировали крайне агрессивную форму острой лейкемии, которая никак не поддавалась химиотерапии. Чтобы угомонить неистово размножающиеся в крови злокачественные клетки, пациентке пересадили донорский костный мозг. После убойной дозы противораковых препаратов должны были произойти две вещи. Первым делом мы ожидали, что злокачественные клетки исчезнут, уничтоженные химической атакой, а затем костный мозг от неизвестного донора успешно приживется в костях пациентки. Вот только ежедневные анализы крови указывали на обратное. Костный мозг не функционировал — фабрика по производству здоровых клеток крови простаивала.

Порой взаимодействие между пациентом и врачом, которых судьба сводит вместе совершенно случайно и лишь ненадолго, напоминает скорее не деловые отношения, а проявление любви.

Пациентка страдала от тяжелой анемии и была крайне подвержена инфекциям и кровотечениям. Мы постоянно делали переливания крови, выжидая, когда же организм начнет самостоятельно производить кровяные тельца. Во всяком случае, мы надеялись, что это произойдет. Но тщетно. Тогда гематолог взял образец костного мозга, чтобы изучить его под микроскопом и попытаться выяснить, в чем дело. Оказалось, злокачественные клетки вернулись и продолжили размножаться, несмотря на вводимый в организм сильнейший яд. Перспективы были довольно мрачными, и именно Марку выпала незавидная участь сообщить об этом пациентке.

Я помню каждый миг. Его голос, в котором сострадание смешивалось с решительностью, пока Марк четко и спокойно перечислял факты, чтобы исключить малейшее недопонимание. Лицо Элис, резко потемневшее от горя и страха; хрупкие плечи и стену за ними, увешанную открытками с пожеланиями от друзей и детей — талисманами, призванными уберечь от неизвестного будущего. Ее лысую голову, демонстративно повязанную дорогим разноцветным шарфом, которая упала на грудь. В то мгновение Элис Фицпатрик поняла, что надежда, которую она лелеяла на протяжении долгого и непростого пути, вот-вот угаснет. Слова не могли ее утешить. Проигнорировав нормы «инфекционного контроля» и, вне всякого сомнения, другие правила, регулирующие поведение врача с представителями противоположного пола, Марк уселся рядом с пациенткой на край ее кровати. Он ласково положил руку ей на плечи, а она уткнулась лбом ему в грудь. Он склонил голову, и на его рубашку закапали слезы. Так они просидели какое-то время, не произнося ни слова. Меня поразило то, что порой взаимодействие между пациентом и врачом, которых судьба сводит вместе совершенно случайно и лишь ненадолго, напоминает скорее не деловые отношения, а проявление любви. Это был как раз один из таких случаев. Позже я размышляла над тем, какую часть себя приходится отдавать доктору Фрэзеру — как много сил, в конечном счете, забирают подобные утешения у человека.

* * *

Как и сотни других врачей, которые учили меня в процессе работы, — обычно по собственной инициативе, задерживаясь в больнице только ради того, чтобы бескорыстно поделиться знаниями и опытом, — я горела желанием учить других с того момента, как у меня появилась такая возможность. Я каждый раз печально улыбаюсь, когда пресс-служба Министерства здравоохранения выдает очередную порцию статистки, призванную показать, сколько стоит подготовить врача НСЗ с нуля. Баснословная сумма в 230 тысяч фунтов на одну только учебу в медицинской школе сейчас является излюбленным коньком чиновников [59]. Вместе с тем подавляющее большинство времени у врачей-практикантов уходит вовсе не на то, чтобы учиться: мы «оказываем услуги» — выполняем одно задание за другим, бегаем от одного пациента к другому, тогда как наши «учебные потребности» зависают где-то между неудобством и второстепенной задачей. Тому, что я сегодня знаю, меня научили отдельные врачи, не взяв с налогоплательщиков ни копейки, поскольку делали это в свое свободное время, играя роль импровизированных педагогов, причем без малейшей поддержки от работодателя.

Почти все время у врачей-практикантов уходит не на то, чтобы учиться: мы «оказываем услуги» — бегаем от одного пациента к другому, тогда как «учебные потребности» зависают где-то между неудобством и второстепенной задачей.

Когда выпускные экзамены на носу, больницы, как магнит, притягивают студентов, жаждущих найти там пациентов с необычными клиническими симптомами, которые могут попасться на грядущих экзаменах. Врачам приходится искать золотую середину, чтобы и помочь молодежи чему-то научиться, и защитить пациентов от непрошеного вторжения студентов, свихнувшихся на почве предстоящих экзаменов. У каждой болезни собственные физические симптомы: уплотнения, которые нужно потрогать, шумы в сердце, которые нужно послушать, высыпания, которые нужно увидеть, а также другие «диковинки» — при условии, что студентам хватит знаний и опыта, чтобы их обнаружить. Чем более редким является симптом, тем более желанной добычей становится пациент для студентов. Если проходит слух, что у кого-то из пациентов наблюдается необычная симптоматика, студенты порой начинают совершать массовые набеги к нему в палату; иногда мы даже запрещаем им к нему приближаться, если он высказывает такое желание.

Однажды друг дал мне бесценную наводку:

— Пообещай, что никому об этом больше не скажешь, Рэйч. У меня на десятой койке пациент с situs inversus. Он готов позволить одной группе студентов себя осмотреть.

Едва у меня выдалась свободная минутка, я пулей помчалась на поиски этого пациента. Он действительно согласился встретиться с небольшой группой студентов. Прежде чем попрощаться, я не удержалась и попросила у него разрешения быстренько послушать его грудь. Как и любая другая медицинская редкость, с которой еще ни разу не довелось столкнуться, situs inversus был для меня чем-то мифическим, и личная встреча с таким пациентом казалась мне не более вероятной, чем возможность увидеть бегущего по отделению единорога. При этой редчайшей особенности эмбрионального развития основные внутренние органы формируются не с той стороны тела и находятся зеркально относительно их привычного расположения. Так, сердце оказывается не слева, а справа (подобная аномалия называется декстрокардией).

Я разместила стетоскоп там, где обычно ожидаешь услышать наиболее громкое сердцебиение… и не услышала ровным счетом ничего. Ни единого намека на сердце в левой части грудной клетки. Самая восхитительная тишина, которую я когда-либо слышала. Затем с правой стороны груди до меня донеслось отчетливое биение здорового, нормального сердца. Это казалось одновременно и неправильным, словно нарушались законы природы, и чудесным, ведь на самом деле situs inversus — вариант нормы, правда свойственной лишь одному человеку из десяти тысяч. Я написала студентам, чтобы они подошли ко мне в конце дня и встретились с пациентом, которого они в жизни не забудут.

Врачам приходится искать золотую середину, чтобы и помочь молодежи чему-то научиться, и защитить пациентов от непрошеного вторжения студентов, свихнувшихся на почве предстоящих экзаменов.

Пациент, мистер Ходжес, великодушно улыбался каждый раз, когда очередной студент слушал его сердце и пытался затем описать услышанное. Никто не осмелился признаться, что не услышал ничего.

— Очень тихое сердцебиение, — прокомментировал один из них. — Но… э-э-э… думаю, что там могут быть также тихие шумы из-за недостаточности клапана аорты.

Увы, он нарушил первое незыблемое правило поведения у кровати пациента: никогда не выдумывать заключение на пустом месте.

В итоге мистер Ходжес решил дать небольшую подсказку.

— С чего бы моему сердцу быть таким тихим? — спросил он.

На лице одной студентки тут же промелькнула вспышка озарения.

— Можно я еще раз вас послушаю? — попросила она.

На этот раз она нацелилась на другую сторону груди и, разместив стетоскоп над верхушкой сердца, прямо над правым соском, громко ахнула от удивления и удовольствия. Следом и остальные студенты заерзали от радостного возбуждения. До них дошло, в чем дело, и группа прониклась благоговейным трепетом. Мистер Ходжес, должно быть, видел все это сотни раз, но все равно не смог сдержать широкую улыбку.

— Спасибо вам огромное, — сказала я ему на прощание. — Вы и представить не можете, как их порадовали, — и меня тоже.

* * *

В основе качественной медицинской подготовки лежат тысячи повседневных взаимодействий со старшими коллегами, благодаря которым вчерашние студенты постепенно превращаются в состоявшихся врачей. Плановое обучение — тот жалкий час в неделю, когда мне официально разрешается сдать пейджер, чтобы не отвлекаться на работу, — порой бывает действительно полезным. Но оно не заменит практических навыков, которые я приобретаю в процессе работы благодаря энтузиазму старших коллег и их неутомимому желанию передать свои знания следующему поколению врачей. Эти взаимоотношения — фундамент всего, что я знаю, и, чтобы они были эффективными, необходимо поработать бок о бок достаточно долго, вдохновляя, подбадривая и мотивируя друг друга.

Очень многие врачи больше всего на свете любят учить других. Руководство НСЗ, не знающее, что делать с низким моральным духом среди персонала, упускает из вида главное: ничто так не способно разжечь в нас страстную любовь к медицине с былой силой, как возможность вновь увидеть ее светящимися от энтузиазма глазами студента. Один хороший урок от опытного наставника поднимет моральный дух лучше, чем тысяча занятий по зумбе. Проблема только в отсутствии свободного времени. При сумасшедших нагрузках, с которыми врачи едва справляются, такая роскошь, как обучение других, становится непозволительной — какое бы чувство удовлетворения это ни приносило и какую бы важную роль в развитии НСЗ ни играло.

В основе качественной медицинской подготовки лежат тысячи повседневных взаимодействий со старшими коллегами и реальными пациентами. Плановое же обучение в аудитории играет меньшую роль.

Проще говоря, слишком многое из того, что побуждает отдельных врачей делиться с другими знаниями и опытом, сегодня поставлено под угрозу. Если отнять у нас время и возможность строить отношения с коллегами, то этой традиции — столь важной для будущего нашей профессии — грозит исчезновение. Мне вспоминается Гектор, герой пьесы Алана Беннетта «Любители истории», — учитель, точно подметивший суть процесса обучения: «Передайте другому. Вы все на это способны. Возьмите, потрогайте и передайте. Не мне, не себе, а кому-нибудь, когда-нибудь, где-нибудь. Передавайте дальше, ребята. Я хочу, чтобы вы все научились этой игре. Передайте другому» [60].

Слово «доктор» происходит от латинского глагола docere — «учить». И по моему опыту, лучший способ сохранить в душе благоговейный трепет и любовь к медицине заключается в том, чтобы снова и снова передавать эти чувства следующим поколениям. Однако в эпоху жесткой экономии, когда нужно отчитываться за каждый потраченный казначейством фунт, такие эфемерные понятия, как благоговение и искренний энтузиазм, а заодно и доброта, может быть, действительно неуместны. В конце концов, их не выразишь в количественном эквиваленте. На них не назначишь цену. Тем не менее, хотя эти качества и нельзя купить или продать, именно они вдохновляют персонал НСЗ больше, чем любые финансовые поощрения. А в ситуации утечки кадров, упадка мотивации, повсеместного выгорания на работе и рекордного количества больничных они и вовсе бесценны. Если мы хотим, чтобы наша система здравоохранения была первоклассной, то пора изменить отношение к этим ценностям.