Когда канадский поп-певец, у которого число подписчиков в «Твиттере» превышает население Великобритании, решает публично выступить в поддержку НСЗ, становится понятно, что события приняли сюрреалистичный оборот.
Накануне Рождества 2015 года Джастин Бибер — один из успешнейших певцов в истории поп-музыки, 23-летний паренек, у которого подписчиков все в том же «Твиттере» в четыре раза больше, чем у Дональда Трампа, — стал самым неожиданным участником конфликта младших врачей с британским правительством.
В 2015 году канадский поп-певец Джастин Бибер стал самым неожиданным участником конфликта младших врачей с британским правительством, выступив в «Твиттере» в поддержку первых.
За пару месяцев до этого молодой врач по имени Харриет Нерва запустила в «Фейсбуке» кампанию, чтобы вывести хор НСЗ на желанное первое место в рождественском хит-параде. За неделю ее запись помогла хору заработать более 100 000 голосов, пленив воображение как персонала НСЗ, так и широкой общественности. «Я получила диплом врача 15 месяцев назад, — объяснила Харриет прессе, — и я люблю НСЗ, я очень ею горжусь. И мне кажется, что если наш хор займет первое место, то публика увидит, какую невероятную работу мы проделываем в столь тяжелые времена. Этой зимой младшие врачи в особенности чувствуют себя обманутыми правительством. Они составляют костяк НСЗ, и они продолжат сражаться за справедливый и безопасный контракт» [46].
Лондонский хор, о котором идет речь, изначально записал сингл — кавер-версию песен Fix You группы Coldplay и Bridge Over Troubled Water дуэта Simon and Garfunkel — для серии документальных фильмов, которая транслировалась на канале BBC Two в 2012 году. Получившаяся в итоге песня под названием A Bridge Over You сопровождалась трогательным видеорядом, на котором врачи, медсестры, физиотерапевты, акушерки и другие медработники, поющие в хоре, выполняют повседневную работу, то есть занимаются пациентами — от новорожденных до прабабушек и прадедушек. Это видео демонстрировало любовь и сострадание, которые для столь многих работников НСЗ и для простых людей составляют саму суть нашей системы здравоохранения.
Хотя видео не носило открытого политического подтекста и не имело прямого отношения к требованиям младших врачей, завершалось оно многозначительной цитатой из Энайрина Бевана — политика, который основал НСЗ: «НСЗ будет существовать до тех пор, пока останутся верящие в нее и готовые за нее бороться люди».
Младшие врачи, уже начавшие яростную кампанию против контракта, который представлял фундаментальную угрозу нашей способности оказывать безопасный для пациентов медицинский уход, были очарованы идеей вывести хор НСЗ на первое место и бросили на это все силы. «Это настоящая битва за симпатии слушателей, — с восторженным энтузиазмом сказала Кейти Роджерсон, педиатр-стажер, также поющая в хоре. — Нелепо, конечно, что НСЗ борется за первое место с Джастином Бибером, но в этом-то вся и прелесть» [47].
В 2015 году хор Национальной системы здравоохранения Британии решил участвовать в рождественском хит-параде и посоревноваться за первое место с профессиональными певцами.
Это действительно было нелепо до абсурда. Только в самых оптимистичных фантазиях маленький хор НСЗ мог одолеть монстра мировой эстрады. Но благодаря активному продвижению со стороны младших врачей, умопомрачительной общественной поддержке и необычайному интересу СМИ к этой предрождественской гонке, песня A Bridge Over You отставала от сингла Джастина Бибера всего на несколько тысяч проданных экземпляров. Тем не менее все шло к тому, что он все-таки победит. Во всяком случае, так было до тех пор, пока кому-то не удалось связаться с суперзвездой и рассказать ему, насколько значима для жителей Великобритании победа в этой невероятной битве.
Услышав, кто его соперник, Бибер великодушно попросил своих фанатов купить не его сингл, а песню хора НСЗ. «Я узнал, что рождественская гонка в Великобритании близится к завершению, — написал он в „Твиттере“, — но деньги от продаж сингла НСЗ пойдут на благотворительность. Так что на одну неделю можно спуститься с первого места. Давайте сделаем доброе дело и позволим им победить. Скоро ведь Рождество. В этом ведь вся его суть. Счастливого Рождества» [48].
В день Рождества я тихонько выбралась из-за стола, на котором возвышались горы еды, приготовленной мной и Дэйвом к праздничному обеду, чтобы включить передачу Top of the Pops[26] и узнать, кто же занял первое место в рождественском хит-параде. Как и все мои знакомые младшие врачи, я отчаянно желала победы нашего хора. В этом было бы нечто символичное. Если бы врачи вроде Харриет и Кейти смогли продвинуть НСЗ на первое место в музыкальном хит-параде, это означало бы, что мы способны на все что угодно — в том числе на то, чтобы дать наконец понять государству, каким безумием выглядит его обещание ввести новый семидневный режим работы НСЗ без необходимого финансирования. Свернувшись на диване, я затаила дыхание. Когда объявили, что сингл A Bridge Over You занял первое место в хит-параде, я не могла сдержать слез. Видео мастерски задевало нужные струны в душе: канюля в запястье младенца, крошечная рука в гипсе, худой старичок, неуверенно переставляющий ноги с помощью ходунков и подбадривающих улыбок физиотерапевта. Вместе с тем это видео продемонстрировало все то, ради чего я стала врачом. То, о чем я мечтала, но уже успела утратить. Я имею в виду условия труда, которые позволяли бы заботиться о пациентах в полной мере. И будь я проклята, если сдамся без боя и позволю правительству сделать их еще хуже.
Вскоре после рассвета 12 января 2016 года я медленно подходила к пикету у нашей больницы, терзаемая многими сомнениями. Правильно ли я поступаю? Или же, как писали некоторые газеты, мы всего-навсего вздорные, несговорчивые, наивные маленькие выскочки, готовые пожертвовать пациентами, лишь бы добиться своего? Когда морозным утром началась первая за сорок с лишним лет забастовка врачей, я думала о пациентах, которых решила — хотя это было скорее не решение, а акт отчаяния — оставить на произвол судьбы, чтобы митинговать у стен больницы. Стыд перемежался чувством облегчения и гордости за то, что мы наконец открыто отстаивали свои взгляды. На улице стоял страшный холод. Я поймала себя на мысли о том, что более опытные активисты несомненно позаботились бы о том, чтобы надеть под больничные халаты теплые подштанники.
Когда морозным утром началась первая за 40 с лишним лет забастовка врачей, я думала о пациентах, которых решилась оставить на произвол судьбы, чтобы митинговать у стен больницы.
Мы являли собой несуразное сборище. Изначально мы разместились у главного входа в больницу, но руководство быстро выгнало нас за территорию. Нестройным шагом, неся в руках самодельные транспаранты, мы вышли к обдуваемой ветром небольшой круговой развязке. Я испытывала легкое удовлетворение, оттого что нас снимала удачно расположившаяся прямо на развязке съемочная бригада BBC. Митинговать — довольно нервное занятие, и никто из нас толком не знал, чего ожидать. Сперва нас было человек тридцать-сорок, но толпа немного увеличилась, когда к нам присоединились представители профсоюза, вооруженные профессиональными транспарантами и столь необходимыми для любого пикета предметами, как мегафоны.
— Вы должны скандировать какие-нибудь лозунги, — сказал один из них. — Вы должны были подготовить речовки.
— Речовки? — принялись поспешно обсуждать это между собой мы, любители, полные профаны в этом деле. — Какие речовки мы знаем? Ну давайте, ребята. Что рифмуется с НСЗ?
Самый что ни на есть урок воинственности для чайников. Испытывая легкую неловкость, мы принялись громко кричать про будущее службы здравоохранения. Скандирование лозунгов хотя бы не давало нам замерзнуть. Проезжавшие мимо машины сигналили в знак поддержки — порой с таким энтузиазмом, что гудки буквально оглушали. От меня не ускользнула ирония ситуации: казалось, случайные прохожие интуитивно умели бастовать лучше, чем мы. Каждый раз, когда скорая заезжала на территорию больницы или покидала ее, в знак солидарности с нами звучала сирена, к бурному восторгу собравшейся публики.
Еще больше нас воодушевляли местные жители, которые подходили к пикету, чтобы лично нас подбодрить. Мы знали, что, по статистике, общественность нас поддерживает: согласно опросам, забастовку одобряли 66 % людей. Но нельзя передать словами, насколько было приятно, когда сияющая бабушка раздавала нам стаканы с дымящимся кофе, а маленький ребенок угощал домашним печеньем. Я не чувствовала ног и все время дрожала, но люди, собравшиеся нас поддержать, излучали тепло.
Мои сомнения по поводу забастовки — в конце концов, я не прекращала думать о пациентах, которых оставила на других врачей, — немного развеялись, когда, к моему великому удивлению, один из тех самых пациентов появился среди пикетчиков. Сэмми Роджерсон, болезненный парень, прикованный к инвалидной коляске, с тех пор как инфекция погубила его ноги, был решительно настроен бастовать бок о бок с врачами, невзирая на лютый мороз. Сэмми отмел уговоры медсестер, которые боялись, что он не выдержит ледяного ветра, и отказался оставаться в палате, так что его, словно мумию, заботливо обмотали больничными одеялами, концы которых теперь развевались над коляской, как транспаранты. Съемочная группа столпилась вокруг него, желая получить комментарии пациента, отважно вставшего на сторону врачей.
— Сэмми, — сказала я, — не верится, что вы пришли. Давайте я отвезу вас обратно в палату. Вы, должно быть, совсем озябли.
— Нет. Ни за что, — ответил он. — Я пролежал в этой больнице полгода и знаю, как усердно вы трудитесь. Я хочу быть здесь вместе с вами.
На протяжении всего дня машина правительственной пропаганды работала на полных оборотах. Джереми Хант, выступая на радиостанции BBC — Radio 4, рассказывал об ужасающем уровне смертности в больницах по выходным: количество смертей от инсультов увеличивалось на 20 %, в результате экстренной операции умирало на 11 % больше пациентов, а гибель новорожденных возрастала на 7 %. Все эти данные были довольно спорными, и ряд ведущих ученых страны поставил их под сомнение, но в эфире они звучали эффектно, и Хант прекрасно знал, что так и будет. Он настаивал, что предотвратить все эти смерти за счет наших «переработок» по выходным — разумное решение.
«Мы понимаем, что, когда врачи слишком устают, они не в состоянии обеспечить пациентам качественный уход. Сейчас происходит следующее: когда младших врачей просят выйти на работу в выходные — что случается довольно часто, — они попадают в отделение неотложной помощи, где по воскресеньям консультантов в два раза меньше, чем в будни, хотя это один из самых напряженных для больницы дней недели. День в итоге получается довольно утомительный. Вам бы не понравилось, будь вы пилотом, прибыть на работу в аэропорт „Хитроу“ и услышать: „Мне очень жаль, но сегодня воскресенье, так что второго пилота не будет, однако вам все равно пора вылетать в Нью-Йорк“» [49].
Мало того, что число дежурных консультантов по выходным не имеет никакого отношения к контрактам младших врачей, — Хант в очередной раз оставил без внимания реальную преграду на пути к улучшению качества медицинских услуг, оказываемых по выходным: общую нехватку младших врачей, не говоря уже обо всем остальном персонале — медсестрах, санитарах, радиологах, администраторах, — необходимом для полноценной работы. За все время он ни разу не упомянул, каким именно образом собирается — в условиях острого дефицита врачей — обеспечить более безопасные выходные, не сократив количество дежурств по будням. Кроме того, он не привел ни единого доказательства того, что увеличение числа работающих по выходным младших врачей действительно повысит безопасность пациентов. А больше всего, пожалуй, раздражало то, что проведенная им аналогия — сравнение отсутствующих в больнице врачей с отсутствующим пилотом авиалайнера — в точности описывала текущую ситуацию по всей стране, но на этом министр предпочел не заострять внимания. Нехватка персонала наблюдалась повсеместно (все самолеты летали без второго пилота), но Хант все равно хотел еще больше нагрузить младших врачей. Он попросту кормил людей сказками.
Первая забастовка близилась к завершению, а пациенты по-прежнему оставались под перекрестным политическим огнем. Хотя переговоры между правительством и БМА кое-как продвигались, предотвратить дальнейшие забастовки, в итоге продлившиеся семь дней, каждый из которых привел к тысячам отмененных операций, не удалось. На протяжении всего этого времени Хант настаивал на том, что его двери всегда открыты для младших врачей, но старательно позаботился о том, чтобы не встречаться и уж тем более не беседовать с кем-либо из нас на публике. Объявив в палате общин, что из-за отсутствия согласия с БМА он введет новый контракт для младших врачей принудительно, Хант по счастливой случайности прибыл в лондонскую телестудию Millbank как раз в тот момент, когда Даган Лонсдейл, ординатор отделения интенсивной терапии, закончил давать интервью Sky TV. То, что удалось снять съемочной группе, наглядно проиллюстрировало полное отсутствие диалога между министром здравоохранения и младшими врачами.
Заметив, как Хант входит в здание, Даган последовал за ним, чтобы донести до министра свою «обеспокоенность безопасностью пациентов». Не отреагировав на попытку Ханта объяснить, что у него вот-вот начнется интервью, Даган обвинил его в том, что он «подвергает людей в НСЗ огромному риску», и заявил, что «нет абсолютно никаких доказательств того, что нововведения изменят ситуацию к лучшему». После этого Хант и вовсе решил игнорировать Дагана, который, продолжив идти за ним, спросил: «Почему бы вам не сесть за стол переговоров с младшими врачами? Что, если на этот раз вы не правы?» [50].
Видео, на котором министр здравоохранения упорно избегает работника НСЗ, молниеносно приобрело вирусную популярность, собрав в Интернете сотни тысяч просмотров. Впоследствии в интервью газете Evening Standard Даган рассказал:
«Я немного переживал, что буду выглядеть глупо, преследуя министра, но, думаю, это наглядно показало, как он уходит от вопросов. Вчера вечером я разговаривал со своей тещей. Она сказала, что видео напомнило ей передачу Rogue Traders[27], где от ведущих все время убегают» [51].
Как и Даган, я тоже пыталась вызвать Ханта на публичный разговор. Он из кожи вон лез, чтобы выставить себя заклятым врагом БМА, но другом «обычных» врачей вроде меня, и неустанно заверял, что его двери всегда открыты для нас. Добиться встречи с министром мне так и не удалось, но, когда воскресным утром он выступал в прямом эфире политической передачи The Andrew Marr Show на BBC, я отправила продюсерам анонимный комментарий. Зная, что Эндрю Марр, ведущий, может в любой момент прочитать его, я уселась у телевизора, чтобы посмотреть интервью. В руке я держала чашку горячего кофе, а на коленях у меня сидела моя непоседливая пятилетняя дочка. Услышав в прямом эфире не только написанные мной слова, но и свое имя, я от неожиданности выплюнула кофе прямо на затылок дочке. Та с возмущенным криком дернулась, и кофе выплеснулся мне на колени. Между тем Хант, слушая, как Эндрю Марр беспощадно зачитывает комментарии других врачей, моргал и сглатывал слюну, словно питон, переваривающий олененка.
«Врач Рейчел Кларк, — сказал Марр, — говорит: „Из-за мистера Ханта я чувствую себя деморализованной, оскорбленной и никчемной. Он все время намекает, что проблема в нас. Что ж, я всю свою жизнь отдаю НСЗ. Сейчас дела в больницах обстоят очень мрачно. Мне порой приходится работать по четырнадцать-пятнадцать часов подряд без секунды отдыха. У меня нет времени даже на еду. Я никогда еще не испытывала такого отчаянии и не была столь близка к тому, чтобы уйти из медицины“» [52].
Другой врач, которого процитировал Марр, написал: «Наша профессия оказалась на грани. Я то и дело вижу, как врачи плачут, потому что страшатся будущего. Это дело рук Джереми Ханта. Он делает все, чтобы отпугнуть целое поколение врачей».
«Вот что говорят врачи, — заключил ведущий. — Вот что они чувствуют».
Хант, которому явно было не по себе, ответил, что в нашей ярости следует винить БМА, особо подчеркнув ответственность профсоюза за распространение ошибочной информации о контрактах. В тот же день, когда меня пригласили дать ответное интервью в прямом эфире BBC, я сразу пресекла попытки выставить врачей незадачливыми жертвами пропаганды БМА [53]. Я отметила, что вполне способна самостоятельно проанализировать имеющуюся информацию и что главная проблема — это отсутствие доверия. Мы, врачи, не можем работать без доверия пациентов. Вместе с тем после многомесячных подтасовок фактов и махинаций со статистикой мы больше не могли доверять министру здравоохранения, и чем агрессивнее он разыгрывал свою карту в СМИ, тем меньше оставалось у нас доверия к нему.
К тому моменту 54 000 врачей по всей стране следили за каждым витком конфликта, постоянно оставляя комментарии в нашей группе в «Фейсбуке» и на других онлайн-платформах, таких как «Твиттер». Правительству это очень не нравилось. Сэр Дэвид Дальтон, глава одного из трастов НСЗ, которого Хант назначил представлять интересы правительства в ходе переговоров, заявил, что проводимая младшими врачами ожесточенная кампания в социальных сетях не оставляет шансов на достижение договоренности. Он настаивал, что «когда столько людей у всех на глазах постоянно все комментируют», это «служит огромной помехой» для нормального диалога [54]. Все мы прекрасно осознавали иронию подобных заявлений. В то время как некоторым ведущим СМИ почему-то дозволялось всеми правдами и неправдами настраивать общественность против врачей, попытки самих врачей изобличить наглую ложь выставлялись неконструктивной истерикой. Разговор снова зашел в тупик.
Откровенно отчаявшись призвать Ханта вернуться за стол переговоров — с приближением всеобщей забастовки терять уже было особо нечего, — я в свои сорок три года решила во второй раз в жизни (после устроенной в начальной школе сидячей акции протеста у бассейна) взяться за организацию протестного движения. Мы с Даганом запланировали бессрочный мирный пикет у здания Министерства здравоохранения — прямо перед дверями, которые, согласно заверениям Ханта, всегда для нас открыты. Мы собирались провести на улице сутки, ночуя на тротуаре, после чего нас должны были подменить коллеги. План заключался в том, чтобы у здания постоянно кто-то дежурил. После того как новость об этой акции разлетелась благодаря СМИ по всей стране, нас захлестнул поток писем от сотен врачей, готовых принять в ней участие. Некоторые из них приехали в Лондон из Лидса и Манчестера.
В то время как некоторым ведущим СМИ почему-то дозволялось всеми правдами и неправдами настраивать общественность против врачей, попытки самих врачей изобличить наглую ложь выставлялись неконструктивной истерикой.
Задумка была простой. Должен был найтись способ возобновить диалог и предотвратить всеобщую забастовку — крайнюю меру, противоречащую инстинктивному стремлению каждого врача заботиться о пациентах. Любой конфликт, каким бы ядовитым, каким бы непреодолимым он ни казался, в конечном счете всегда можно разрешить с помощью слов. Для человека, который упорно заявлял, что больше всего его беспокоит безопасность пациентов, было бы неприемлемо сохранять стратегическое молчание в столь критический момент, и мы собирались на этом сыграть.
Однако все оказалось несколько сложнее. Едва мы установили напротив министерства складной стол, застеленный скатертью с хештегом #TimeToTalkJeremy[28], к нам тут же подошли два дородных полицейских.
— О нет, — прошептала я Дагану.
Мы тщательно проверили законность нашего протеста, но боялись, что нас прогонят под каким-нибудь ложным предлогом.
— Здравствуйте, врачи, — сказал один из полицейских. — Что тут происходит?
Мы объяснили, кто мы такие, что и почему мы здесь делаем. Последовала длинная пауза. Полицейские переглянулись. Затем один из них приблизился к нам вплотную и произнес тихо, но уверенно:
— Послушайте меня. Находясь здесь, вы не делаете ничего плохого, не нарушаете никакого закона. И если кто-либо — кто угодно — попробует заявить, что вы не можете здесь находиться, ответьте, что вы разговаривали с нами и мы сказали, что это полная чепуха. И если у вас возникнут какие-то проблемы, немедленно с нами свяжитесь, хорошо?
— Спасибо вам огромное, — с улыбкой ответили мы, не веря своим ушам.
— Нет, это вам спасибо за то, что не сдаетесь. Продолжайте бороться. Мы не хотим, чтобы с врачами сделали то же, что и с нами.
Подобное проявление солидарности со стороны представителей другой профессии, которые тоже чувствовали себя загнанными в угол, было поразительным. Но на этом все не закончилось. На протяжении всего дня министерские чиновники то и дело подходили к нам, чтобы поговорить. Одни украдкой брали со стола значок БМА и прятали его в портфеле, другие были более словоохотливыми.
— Я никогда не смогу заявить этого публично, — сказал один из подчиненных Ханта, — но считаю отвратительным то, что происходит с младшими врачами. Молодцы, что стоите на своем.
А вот сам Хант не появлялся. Один из служащих Министерства здравоохранения подсказал нам, что в здании есть запасной подземный выход, которым Хант пользовался в течение всей акции протеста. С наступлением ночи мы получили тысячи сообщений в Интернете от коллег-врачей; многие из них купили нам обеды навынос, которые курьеры доставили к зданию министерства. Продуктов было столько, что мы не смогли все съесть и передали остатки лондонским приютам для бездомных. Переполнявшее нас чувство солидарности по-настоящему воодушевляло.
Полицейские регулярно поддерживали врачей Британии во время их мирных протестов: «Продолжайте бороться. Мы не хотим, чтобы с врачами сделали то же, что и с нами».
Ночью мы заползли в спальные мешки, чтобы попытаться уснуть под столом, прекрасно осознавая всю абсурдность происходящего: два врача, причем у обоих дома остались маленькие дети, спят под открытым небом, чтобы убедить Кабинет министров поговорить с профсоюзом. Было ужасно холодно. В предрассветные часы подошел какой-то наркоман и полночи перед нами разглагольствовал. Акции протеста, как оказалось, занятие не для слабонервных. Рано утром появился охранник, которому накануне поручили за нами присматривать.
— Вы и правда это сделали? Правда провели здесь всю ночь?
Когда мы ответили утвердительно, он тут же предложил купить нам кофе. То же самое сделали многие другие ранние пташки, пришедшие на работу в министерство. Прежде чем войти в здание, охранник сказал:
— Знаете, а ведь вы вчера произвели настоящий фурор.
Два врача, причем у обоих дома остались маленькие дети, спят под открытым небом, чтобы убедить Кабинет министров поговорить с профсоюзом.
Он заметил, что Хант вчера долго стоял у огромного министерского окна, выходящего на Даунинг-стрит, и смотрел на нас, скрестив руки. Вид у него был злобный, а в пресс-службе Министерства здравоохранения бушевала паника. На протяжении следующих нескольких недель два врача ежедневно проводили перед зданием министерства по двенадцать часов. Хант все это время пользовался черным входом. Человека, который так усердно заботился о своем общественном имидже, это, должно быть, здорово выводило из себя. Однако все наши усилия оказались тщетными. Правительство отказалось возвращаться к переговорам с БМА, и тысячи пациентов пострадали от первой всеобщей забастовки младших врачей за семьдесят лет существования НСЗ.
Это была критическая точка конфликта. А через несколько недель репутация БМА оказалась серьезно подорвана, когда в Health Service Journal просочилась электронная переписка между руководителями Комитета младших врачей. Последствия были поистине разрушительными. Глава комитета Джоанн Малавана излагал секретную стратегию, которая заключалась в том, чтобы растянуть конфликт на полтора года с целью «окончательно связать Министерству здравоохранения руки».
«Чем больше я думаю о нашем плане, тем больше он мне нравится, — написал Малавана в групповом чате. — Пять недель заголовков про забастовки младших врачей в январе и феврале… Возможно, нам стоит и вовсе вывести спор на европейский уровень» [55].
Еще один из участников чата заявил — вопреки всему, что я и многие другие младшие врачи упорно твердили во всеуслышание на протяжении долгих месяцев, — что «последней каплей для нас стало отсутствие надбавки за работу в выходные» [55].
Я вскипела. Все было совсем не так. Для меня последней каплей стало то, что пациенты подверглись бы серьезной угрозе (да и я сама, если честно, рисковала бы утратить рассудок), если бы правительство заставило работать семь дней в неделю людей, которых едва хватало на пять. Когда нашу позицию представляет в искаженном виде правительство — это одно, но когда выясняется, что у нашего собственного профсоюза сложилось ошибочное мнение об интересах его членов, — это уже перебор. Я бастовала из лучших побуждений и из лучших же побуждений выражала вслух свою обеспокоенность безопасностью пациентов. Но теперь, после того как профсоюз выставил своих членов в крайне неприглядном свете, я почувствовала себя преданной. Утечка информации стала началом конца. Правительство и БМА утвердили контракт в новой формулировке, но, несмотря на личные заверения Малаваны о том, что новые условия выгодны врачам и пациентам, медики на это не купились. Большинство младших врачей — 58 % — проголосовали против контракта.
Забавно. Чиновники заявляли, что конфликт якобы раздула небольшая группа экстремистов из БМА, решившая свергнуть правительство и ради этого спровоцировавшая доверчивых врачей на безрассудную ярость. Однако на деле профсоюз согласился принять условия, которые большинство его членов считали недопустимым. Контракт, который увеличивал разницу в зарплате между мужчинами и женщинами, а также увеличивал количество сверхурочных часов и позволял больницам экономить, ставя персоналу смены на протяжении всей недели, был неприемлем для рядовых сотрудников НСЗ.
Конфликт быстро скатился до безнравственного фарса, в котором одни врачи шли против других. Практически единогласное — 98 % — согласие на проведение забастовки сменилось ожесточенными междоусобицами и горьким разочарованием. БМА металась между разными стратегиями: за периодом бездействия последовали экстремальные формы протеста, но в конечном счете профсоюз вообще прекратил борьбу против новых контрактов. К тому времени, как контракт ввели принудительно, сотни членов профсоюза с отвращением покинули его ряды.
Но куда более значимым для пациентов стало то, что врачи принялись массово покидать ряды НСЗ, поскольку больше не могли работать в таких условиях. Если учесть, что система здравоохранения и без того переживала крупнейший кадровый кризис в своей истории, победа Ханта над «выскочками-врачами» скорее напоминала классический случай выигранного сражения, но проигранной войны. Я сопоставила рассказы нескольких младших врачей, которые во время конфликта с правительством скрепя сердце решили уволиться. Одна из моих коллег покинула Великобританию в июне 2016 года после двенадцати лет врачебной практики, хотя вот-вот должна была стать консультантом. Несмотря на семилетнюю специализацию в акушерстве и гинекологии, наличие ученой степени и годичную стажировку в отделении неонатальной медицины, она предпочла начать подготовку с нуля в США:
«Правительство демонстрирует абсолютное неуважение к младшим врачам и консультантам… Сейчас я учусь на первом курсе медицинского факультета Нью-Йоркского университета, и здесь ко мне относятся как к состоявшемуся профессионалу, а не как к объекту эксплуатации. Когда я решилась на переезд, моя зарплата уменьшилась на 50 %, количество рабочих часов по контракту увеличилось на две трети — с сорока восьми до восьмидесяти в неделю, — и я убедила мужа отказаться от его собственной карьеры, чтобы поехать со мной. Надеюсь, всем очевидно, что причина, подтолкнувшая меня на подобный шаг, не связана с финансовой составляющей или с условиями контракта как таковыми. Это лишь мой ответ на неуклонную деградацию британской медицины — следствие лжи, искаженной статистики и пропаганды в СМИ.
Самая большая ошибка правительства — отказ признать, что врачами движут не жажда денег или стремление к удобному графику работы, а скорее желание спокойно заниматься своим делом и действовать исключительно в интересах пациентов. НСЗ держится главным образом на энтузиазме сотрудников, а у меня его уже не осталось — его задушил постоянный стресс, вызванный необходимостью жить и работать, несмотря на затянувшийся более чем на год трудовой спор между врачами и правительством. Принудительное введение контракта не выход; это приведет лишь к тому, что еще больше врачей присоединится ко мне и переедет за границу».
На фоне продолжительной информационной войны мои восхищение медициной и любовь к ней померкли. Я подала документы, чтобы специализироваться в паллиативной медицине, но сразу отозвала заявку.
Другая девушка-стажер описала, с каким глубочайшим стыдом она покинула НСЗ с ее невыносимыми условиями труда ради частной практики.
«В прошлый четверг я последний раз отдежурила в роли врача среднего звена в отделении неотложной помощи, где проработала четыре года. Все свои силы и здоровье я отдала больнице и, как следствие, НСЗ. Я мучаюсь от подошвенного фасциита и ишиаса, а седых волос на голове у меня теперь больше, чем черных. У меня диабет первого типа, и после десятичасовой рабочей смены я возвращалась домой совершенно измотанная.
Сейчас я активно ищу работу вне медицинской сферы. Я попросила друзей, работающих в фармацевтической промышленности, держать ухо востро и нос по ветру на случай, если подвернется какая-нибудь интересная вакансия. Я начну все сначала, чтобы применять свой опыт там, где смогу улучшить мир медицины за пределами НСЗ. Мне стыдно и грустно, что до этого дошло».
Что касается меня, то за год, потраченный на ненужный конфликт с правительством, мне пришлось горько поплатиться. Как и следовало ожидать, на фоне продолжительной информационной войны мои восхищение медициной и любовь к ней померкли, и я совершенно не представляла, можно ли их возродить. Я подала документы, чтобы специализироваться в паллиативной медицине и ухаживать за пациентами, доживающими последние дни, но все больше опасалась, что слишком разочарована в своей профессии, чтобы как следует им помогать. Они заслуживали врача, которым я всегда себя представляла, — лучащегося гордостью и энтузиазмом, а не потерявшего всякую надежду на светлое будущее НСЗ. Я решила отозвать заявку. Мне казалось, что тем самым я предаю пациентов, свои принципы и когда-то любимую профессию. И я не имела ни малейшего понятия, что делать дальше.
После того как правительство окончательно раздавило младших врачей, начали происходить довольно забавные вещи. Один из влиятельнейших людей в медицинских кругах, тот самый, что яростно критиковал наши забастовки, принялся дословно повторять на публике заявления, с которыми мы выступали более года, так и не получив поддержки. Вслед за Комитетом по контролю за расходованием государственных средств, осудившим правительство за то, что оно не предприняло «никакой вразумительной попытки» оценить, сколько персонала потребуется для полноценной работы НСЗ семь дней в неделю, Крис Хопсон, глава NHS Providers — организации, представляющей интересы британских больниц, внезапно решил прервать молчание. Когда в 2016 году Эндрю Марр спросил его, действительно ли НСЗ может работать семь дней в неделю с учетом существенной нехватки финансирования, Хопсон признал то, с чем упорно отказывался соглашаться в разгар конфликта:
«При имеющемся на данный момент количестве персонала и уровне финансирования это невозможно. Конечно, нужно что-то менять, но ни о каких глобальных нововведениях, таких как семидневная рабочая неделя, на данный момент речи быть не может» [56].
После того как правительство окончательно раздавило младших врачей и навязало им новый контракт с ужасными условиями, многие влиятельные люди внезапно решили, что нужно их поддержать.
Сэр Брюс Кеог, глава НСЗ Англии, начал писать примирительные статьи о том, что младшие врачи — «важный столп НСЗ, которыми порой пренебрегают» [57]. Даже Генеральный медицинский совет, столь критично отзывавшийся о бастующих врачах, в ежегодном отчете постарался подчеркнуть свою обеспокоенность невиданной злостью, негодованием и разочарованием младших врачей, призывая всех «остановиться и хорошенько об этом подумать»:
«По всей стране среди медработников нарастает беспокойство, которое может отразиться как на пациентах, так и на самих врачах. Причин тому много, и они комплексные, причем некоторые проблемы тянутся довольно давно. Сигналы бедствия не всегда легко распознать, но сейчас они не вызывают сомнений» [58].
Что ж, хочется сказать одно: слишком поздно. За то, как правительство проучило профсоюз, НСЗ заплатила цену, которую не могла себе позволить, — целое поколение циничных и разочаровавшихся в медицине врачей, причем тех, которые должны были быть самыми энергичными и жизнерадостными.