Когда глава Генерального медицинского совета (ГМС) проводит параллель между медициной и войной в Афганистане, то сразу становится понятно, что с НСЗ явно что-то не так [40]. В 2016 году, после того как в ходе внутреннего расследования выяснилось, что двадцать восемь врачей покончили с собой из-за того, что ГМС завел на них дело в связи с ненадлежащим осуществлением профессиональных функций, этот контролирующий орган заявил о своих планах проверять будущих врачей на «психологическую устойчивость», прежде чем допускать их к практике.
Руководитель ГМС профессор Теренс Стивенсон заявил, что медикам следует брать пример с вооруженных сил и официально обучаться навыкам преодоления стресса на работе, как это делают военные. В своем интервью газете Telegraph он сказал:
«Врачи видят вещи, с которыми многие другие люди никогда в жизни не столкнутся. Как и в случае с отправляющимися в Афганистан солдатами, мы же не хотим, чтобы они впервые увидели человека с ужасными травмами в экстренной ситуации, когда от них требуется хладнокровный профессионализм… Военнослужащие рассказали, что они начинают проводить психологическую подготовку задолго до дислокации в зоне боевых действий, и я полностью их понимаю и поддерживаю. Армия уже уяснила какое-то время назад, что если в стрессовой ситуации просто сказать солдату не падать духом, то это мало ему помогает. Теперь пора и медицине прийти к аналогичному умозаключению — и принять соответствующие меры» [40].
Водившая самое тесное знакомство с военным, я повернулась к своему многострадальному мужу и спросила:
— Когда ты проходил офицерскую подготовку, вас учили психологической устойчивости?
Дэйв прыснул — все было понятно без слов.
— Шутишь? Нас учили не получать люлей от сержантов, чья главная цель в жизни заключалась в том, чтобы любыми способами нас натаскать и подготовить к армейским будням. Нас учили вылезать из кровати в пять утра и не плакать от унижения, когда нас распинали перед сослуживцами за пылинку на подоконнике. Так что нет, нас не учили быть стойкими. Но мы быстро учились этому сами или же просто уходили из армии.
В 2016 году 28 врачей покончили с собой из-за того, что Генеральный медицинский совет Великобритании завел на них дело в связи с ненадлежащим осуществлением профессиональных функций.
Возможно, в эпоху жесткой экономии наиболее эффективный способ остановить утечку кадров из НСЗ — это действительно первым делом отсеивать всех слабаков с помощью обязательных тренировочных лагерей и допускать к работе только самых крепких духом. Вместе с тем складывалось впечатление, будто у ГМС на уме нечто другое. Как выяснилось, в Вооруженных силах Великобритании и правда проводятся курсы по повышению психологической устойчивости — был даже открыт центр, специализирующийся на этой подготовке. Только вот НСЗ не поле боя, врачи не солдаты, а забота о пациентах не вооруженное столкновение. Более того, судя по реакции ГМС на профессиональное выгорание и самоубийства врачей, там считают, что виной всему отдельные врачи, оказавшиеся недостаточно психологически крепкими, чтобы справиться со стрессом и нагрузками, присущими медицине.
Но что, если медиков доводит до грани не эмоциональный кризис, а адские условия работы в учреждениях НСЗ? Бесконечный стресс, из-за того что приходится подвергать пациентов ненужному риску? Да, это отчасти сродни стрельбе из винтовки в зоне боевых действий, если уж продолжать военную аналогию, которая пришлась по вкусу руководству НСЗ. В подобных обстоятельствах введение онлайн-курсов по «психологической устойчивости» для галочки обречено на провал, так как игнорируются фундаментальные факторы, подрывающие способность врачей и медсестер к адаптации.
Когда врачи переживают, что пациент может умереть, его отправляют в реанимацию. Мы затаились возле одной конкретной реанимационной кровати, словно хищники в ожидании жертвы. Попытки спасти человеку жизнь в неотложной ситуации зачастую являют собой зрелище не для слабонервных; когда реанимационная бригада берется за дело, увиденное может ужаснуть родственников больного. Итак, мы молчали. Врач скорой заблаговременно позвонил в отделение травматологии и неотложной помощи, чтобы успела собраться вся бригада. Наши роли были распределены заранее и написаны на картонных карточках, прикрепленных булавками к белым халатам. Лидер команды, закаленный в боях консультант, отличался таким хладнокровием, что и в остальных вселял спокойствие. Как часто бывает, нам предстояло иметь дело с жертвой дорожной аварии. Нам только сказали, что это молодая девушка в бессознательном состоянии. Во время прогулки по городу ее сбил грузовик. Говорили, что виноват мобильный телефон. Никто ничего не знал наверняка. Так или иначе, мы были готовы взяться за тщательно скоординированную работу в ту же секунду, когда распахнулись двери и пациентку вкатили в палату.
Я была «Врачом 2» — самым младшим врачом в бригаде. Я чувствовала себя неповоротливой в массивном свинцовом фартуке, который надела, чтобы защититься от радиации, если вдруг понадобится сделать рентгеновские снимки. Я впервые попала в реанимационную бригаду отделения неотложной помощи и очень хотела сделать все как следует, сохранить спокойствие и сосредоточенность, какими бы кровопролитными ни оказались события.
Когда врачи переживают, что пациент может умереть, его отправляют в реанимацию. Предупрежденные о таком пациенте заранее, реаниматологи затаиваются возле реанимационной кровати, словно хищники в ожидании жертвы.
Как только пациентку доставили в реанимацию, мы разом взялись за дело. Одна из медсестер принялась разрезать ножницами одежду девушки, чтобы обнажить ее тело, в то время как другая закрепляла кислородную маску и электроды. Анестезиолог занялся оценкой уровня сознания, чтобы понять, не требуется ли пациентке помощь с дыханием. Где-то на заднем плане топтались несколько полицейских. Я вставила канюлю в самую крупную вену, которую удалось найти, а затем проткнула главную артерию в запястье, чтобы взять образец артериальной крови. Не прошло и минуты, как пятнадцатилетняя девушка — ее звали Хлоя — лежала практически обнаженная, если не считать трусов и пластикового корсета, защищавшего шейный отдел позвоночника, а также торчащих из ее тела пластиковых трубок и проводов. Не было ни крови, ни синяков, ни искореженных конечностей — ничего, что указывало бы на недавнее столкновение с двенадцатитонным грузовиком. Хлоя была само совершенство. На ее теле, отличавшемся грацией и красотой, которые свойственны лишь юности, не было ни единого изъяна — за исключением одной ужасной детали. Из носа струйкой текла прозрачная жидкость. Ее можно было и вовсе не заметить, если не знать, на что обращать внимание. Это из черепа через нос вытекала спинномозговая жидкость, которая обычно окружает головной и спинной мозг, выступая в роли амортизатора. Несмотря на безукоризненный внешний вид, голова девушки перенесла удар такой силы, что череп раскололся и наружу полилась жидкость, свидетельствующая о катастрофе. Кто мог знать, в каком состоянии мозг пациентки? Она начала стонать и хвататься за удерживавшие ее руки. Возможно, мозг испытывал раздражение, так как из-за крови воспалились мягкие мозговые оболочки — защитный слой, окружающий ткани мозга.
Срочная компьютерная томография подтвердила наихудшие опасения. Череп Хлои раскололся на пять отдельных частей, мозг отек и был окутан кровью. Хотя тело и не пострадало, мы никак не могли узнать, сохранилась личность девушки или нет. Меня не было, когда в реанимацию ворвались ее родители, но я слышала их крики, разносившиеся по всему отделению. Одна из медсестер позже рассказала мне, что отец рухнул на колени у кровати своей дочери.
В отделении неотложной помощи всегда нескончаемый поток пациентов, и возиться с каждым совершенно нет времени, потому что следующему пациенту будет мало толку от одурманенного эмоциями врача.
В отделении неотложной помощи всегда нескончаемый поток пациентов, и возиться с каждым совершенно нет времени. Нужно двигаться дальше, делать свою работу, отказывать себе в потакании собственным чувствам, потому что следующему пациенту будет мало толку от одурманенного эмоциями врача. Тем не менее в ту ночь, а также в несколько других образ Хлои — этой бледной девочки на пороге взрослой жизни — всплывал в моих снах. Мы снова собирались вокруг ее кровати, сражались за ее жизнь, а она нас покидала. В ту неделю я особенно крепко держала своих детей за руку. А еще я решила не следить за судьбой Хлои, поскольку предпочла поверить, что она стала одним из тех пациентов, которым порой удается поправиться вопреки пессимизму врачей.
Это далеко не самый кровавый или ужасный случай из моей ранней медицинской практики, но мысли о Хлое продолжали преследовать меня какое-то время. Я представляла ее болтовню по телефону со школьной подружкой, их смешки и рассказы о прошедших выходных… А затем словно из ниоткуда на нее налетел гигантский грузовик, который она так и не увидела. Телефон запрыгал по мостовой, а ее тело неподвижно распростерлось посреди дороги. Мать во мне сжалась от ужаса. Сколько бы ни любили ее родители, как бы сильно ни надеялись, боялись или горевали, это не могло защитить ее от равнодушия реанимационной бригады.
Именно за это ГМС и ухватился, причем небезосновательно. Как сказал Теренс Стивенсон:
«На прошлой неделе, работая в отделении неотложной помощи, я в течение одного дня занимался семилетним ребенком с неизлечимой болезнью, которому не суждено дожить до семнадцати лет, а также семнадцатилетней девушкой, которая приняла смертельно опасную дозу парацетамола, потому что не хотела жить дальше. Хотя я и работаю врачом вот уже тридцать два года, страдания пациентов по-прежнему являются для меня источником огромного стресса. Так что же тогда говорить про врачей, только что получивших диплом?.. Если не обзавестись неким психологическим „панцирем“, своего рода „эмоциональной броней“, позволяющей после рабочего дня вернуться домой и не терзаться мыслями о муках пациентов, то можно очень быстро выгореть» [76].
Стивенсон отчасти прав. Для врача неудачный рабочий день может означать: «У нее необратимое повреждение мозга»; «Он больше никогда не будет ходить»; «Мы потеряли ребенка»; «Мы сделали все, что смогли, но нам не удалось его спасти». Неудачный день — это увечья, смерть и горе, которое выделяется на фоне повседневных больничных страданий и боли. В неудачный день хочется послать всех к чертям, потому что полегчать может только от ругани — ну, и еще от спиртного. Если ты не в состоянии видеть человеческие страдания, медицина не для тебя. Вместе с тем наша работа заключается в том, чтобы лечить, а не убивать. И когда кто-то говорит, что хорошие врачи должны облачиться в «эмоциональную броню», он не отдает себе отчета в том, какой вред могут неумышленно нанести пациентам повидавшие виды черствые врачи, как было в скандально известной больнице Мид-Стафф.
Опираясь на собственный опыт в роли младшего врача, могу сказать, что сохранять психологическую устойчивость — способность переносить стресс на работе и воспринимать его как неотъемлемую составляющую своей профессиональной деятельности — мне помогают в первую очередь другие люди. Коллеги, наставники, подчиненные. Я ничто без всех врачей и медсестер, с которыми тружусь бок о бок каждый день. Разрушьте человеческие отношения, которые поддерживают медперсонал, — и вы рискуете создать врачей, которые сначала теряют сострадание, а затем становятся слишком уязвимыми, чтобы работать и дальше. К пациентам лучше не допускать ни тех, ни других.
— Что за хрень творится с нашими пациентами? — спросила меня за бутылкой вина Салли, как и я, работающая младшим врачом. — Ты ведь понимаешь, что в этом месяце их больше умерло, чем выжило?
Шел наш первый месяц работы в отделении гематологии — эту специальность больше, чем какую-либо другую, обвиняют в том, что врачи безрассудно травят пациентов, вместо того чтобы позволить им умереть с достоинством. Порой, однако, все сводится к банальному недопониманию. Различные злокачественные заболевания крови вроде лейкемии, в отличие от многих других онкологических заболеваний, не лечатся удалением опухоли. При лейкемии, когда болезнь с самого начала рассредоточена по всей имеющейся в организме крови, зачастую только «яд» — агрессивная, иногда смертельно опасная химиотерапия — способен подарить пациенту шанс на длительное выживание. Ставки при этом очень высоки. Химиотерапия атакует не только патологические клетки, но и здоровый костный мозг, где рождаются все остальные клетки крови, не являющиеся злокачественными. Когда костный мозг пациента начинает отказывать, возникает риск потенциально смертельного кровотечения или инфекции.
При лейкемии опухоль рассредоточена по всему организму, и помочь пациенту прожить дольше может только агрессивная химиотерапия. К сожалению, при этом часто оказывается уничтожен и костный мозг.
Я никогда не видела столько безнадежно больных людей, как в первые несколько недель, проведенных в отделении гематологии. Большинству моих пациентов должны были пересадить костный мозг, так как они подвергались столь агрессивной химиотерапии, что их собственный костный мозг оказывался полностью уничтожен — вместе со всеми следами лейкемии. Во всяком случае, врачи на это рассчитывали. После этого пациенту пересаживали костный мозг от донора, например брата, сестры или другого подходящего родственника. Если костный мозг успешно приживется и пациент не умрет от кровотечения, инфекции или мощных иммунодепрессантов, которые ему отныне придется принимать до конца своих дней, тогда, возможно — только возможно, — он излечится. Яд, должна признать, здесь был обычным делом, а с любым ядом смерти неизбежны.
Сперва от множественной миеломы (одна из самых страшных онкологических болезней крови) скончалась мать троих маленьких детей, под конец все сильнее мучаясь от боли и страха. Затем один за другим умерли несколько пациентов с пересаженным костным мозгом. Самым же душераздирающим событием за этот месяц для меня стала ночь, на протяжении которой я присматривала за юной пациенткой, которую положили в наше отделение накануне днем. Восемнадцатилетняя Азра жила с лейкемией всю жизнь. Заболевание диагностировали, когда она была маленькой девочкой, и с тех пор Азра год за годом моталась по больницам, один за другим проходя курсы химиотерапии, лучевой терапии и пересадки костного мозга. Прибыв вместе с отцом, она хватала ртом воздух и сжимала в руках маленького грязного кролика — любимую игрушку, в которой она с детства находила утешение. На сей раз лейкемия, может, и была под контролем, но легкие девушки поразила инфекция. Микроб, ставший причиной недомогания — цитомегаловирус, — у людей с нормальной иммунной системой редко дает о себе знать, но в легких пациента, принимающего иммунодепрессанты, он может устроить полнейший хаос.
Ночью у Азры подскочила температура, а дыхание стало сбивчивым. Ее отец выглядел как человек, стоящий на краю пропасти. Несмотря на подаваемое через капельницу мощное противовирусное средство и самый концентрированный кислород, который мы только могли дать Азре, уровень насыщения крови кислородом неумолимо падал. Я видела страх в глазах девушки каждый раз, когда приближалась к ней: появление рядом врача неизбежно означало, что в тело снова вонзят иглу или что-то похуже. Она прижимала к себе плюшевого кролика, словно тот мог защитить ее от ожидаемой боли. Азра не знала, что за просьбами позволить мне взять образец ее артериальной крови (а это болезненная процедура, порой даже чересчур) скрывались исключительно благие намерения — искреннее желание спасти ей жизнь. Если у нас не будет точных данных о динамике уровня кислорода в крови, то в отделении интенсивной терапии ни за что не согласятся предоставить Азре койку. И даже вооружившись наконец этими данными, я столкнулась с тем, что тамошний ординатор настроен крайне враждебно.
Люди с пересаженным костным мозгом вынуждены принимать иммунодепрессанты, чтобы организм его не отторг. Поэтому даже самая легкая инфекция может оказаться для них смертельной.
— Что же вы, гематологи, никак не перестанете травить своих пациентов? Что с вами не так? — сердито процедил он.
Что бы я ни говорила, он и слушать ничего не хотел. Мой собственный ординатор занимался в это время другим пациентом в не менее плачевном состоянии, и я боялась, что Азра умрет, так как помочь ей могли лишь в отделении интенсивной терапии. Видя умоляющие взгляды отца и неприкрытый страх дочери, я чувствовала себя совершенно беспомощной. Наконец, к моему огромному облечению, утром на работу вышел еще один из наших ординаторов, который с первого взгляда понял, что что-то не так. Он спросил, что случилось.
— Дело в Азре, — сказала я ему. — Думаю, она умрет, если не удастся положить ее в реанимацию. Пожалуйста, сделайте что-нибудь.
Койки в реанимации на вес золота, и только пациенты, у которых и правда есть шансы выжить, заслуживают право туда попасть.
Мы посмотрели друг на друга, и в это мгновение я поняла: он знал, что я пережила ночью, отчаянно пытаясь ухватиться за жизнь, ускользавшую из моих рук. Ну конечно же, знал. Как и любой другой опытный ординатор, он проходил через все это сотни раз.
— Хорошо. Иди домой, Рэйч. Иди домой и отдохни. Я со всем разберусь.
От благодарности, помноженной на недосып, я была готова расплакаться. Я знала, что оставляю Азру в надежных руках. Вернувшись вечером на очередное ночное дежурство, я узнала, что девушку положили в палату реанимации вскоре после моего ухода. Там ее подсоединили к аппарату искусственной вентиляции легких, который надувал ее пораженные инфекцией легкие. Впрочем, они так и не заработали самостоятельно — через несколько дней, все еще подключенная к аппарату искусственной вентиляции, Азра умерла. Можно сказать, что ординатор из отделения интенсивной терапии был абсолютно прав, когда, оценив ее состояние, решил, что ей там не место, в то время как мое критическое мышление было затуманено излишней сентиментальностью. Койки в реанимации на вес золота, и только пациенты, у которых и правда есть шансы выжить, заслуживают право туда попасть.
Но вернемся в паб. После того как мы с Салли обсудили все тяготы и невзгоды работы в отделении гематологии, даже смерть Азры уже не терзала меня так сильно. В объяснениях не было нужды. Мы с Салли пережили слишком много смертей — ужасных смертей, когда невозможно отделаться от чувства, что долгие годы зубрежки и кропотливого труда тебя подвели. А в первую очередь подвели твоего пациента. Наша дружба была выкована в самые тяжелые моменты — в моменты злости, утомления, горечи и пустоты. И утешение, которое эта дружба дарила, больше, чем что бы то ни было другое, помогало нам снова энергично браться за работу. Ничто так не способствует развитию психологической устойчивости, как осознание того, что ты занимаешься всем этим вместе с товарищами по оружию. Вскоре мы с Салли уже вовсю смеялись. Это определенно был черный юмор. Шутки, которые никогда не повторишь друзьям, не являющимся врачами. Слегка извращенное отношение к смерти и позволяет нам возвращаться в палаты к пациентам, чтобы с новыми силами и воодушевлением спасать их.
Ничто так не способствует развитию психологической устойчивости, как осознание того, что ты занимаешься всем этим вместе с товарищами по оружию.
Иногда, когда я возвращаюсь домой после длинной ночной смены, первым делом мне хочется поскорее смыть с себя все события прошедшего дежурства под обжигающе-горячим душем. Затем непременно следует большой бокал вина, чтобы сгладить оставшиеся зазубрины. О том, чтобы поговорить с родными, не может быть и речи. Муж вряд ли захочет — да ему и не нужно — знать, что сегодня меня вызвали реанимировать пациента, которого столь обильно рвало кровью, что та перестала циркулировать по сосудам и в результате сердце остановилось; что охранники разгоняли людей, чтобы расчистить нам дорогу от отделения до операционной; что я сидела на коленях прямо на каталке — на залитых кровью простынях, с силой сдавливая грудную клетку пациента и боясь в любую секунду потерять равновесие и свалиться на пол, пока реанимационная бригада катила нас по коридору; что в операционной хирурги вскрыли грудную клетку, раздвинули ребра и принялись вручную сжимать сердце пациента, но оно так и не забилось; что позже — спустя много времени после того, как была констатирована смерть, — снимая с себя пропитанную кровью одежду, я обнаружила, что даже нижнее белье все в крови. Зачем ему все это знать? Зачем это вообще знать кому бы то ни было? Говорят, нет ничего крепче кровных уз, но даже они объединяют не так сильно, как пролитая кровь пациентов, связывающая меня с моей второй семьей, с которой я могу поделиться любыми повседневными ужасами и кошмарами больничной жизни.
В наши дни руководители НСЗ (когда не заняты призывами к принудительным тренингам по повышению психологической устойчивости) неизменно сокрушаются о том, что уровень морали среди персонала достиг дна. И небезосновательно. Низкий моральный дух связывают не только с повышенной заболеваемостью сотрудников, но и со снижением стандартов медицинского ухода. По оценкам НСЗ Англии, отсутствие медработников по болезни обходится государству в 2,4 миллиарда фунтов в год. Ошеломляющие цифры! Если бы каждый медик в течение года болел всего на один день меньше, НСЗ сэкономила бы целых 150 миллионов фунтов, на которые можно было бы дополнительно нанять на полную ставку шесть тысяч работников [41]. Проще говоря, у руководства есть серьезный материальный стимул не давать нам падать духом. Глава НСЗ Англии Саймон Стивенс в 2015 году подытожил экономические аргументы в пользу того, что необходимо укреплять моральный дух и повышать благополучие персонала.
Если бы каждый медик в течение года болел всего на один день меньше, НСЗ сэкономила бы целых 150 миллионов фунтов, на которые можно было бы дополнительно нанять на полную ставку 6000 работников.
Работа персонала НСЗ одна из самых важных и при этом тяжелых в стране. Что же касается заботы о здоровье наших медработников, то НСЗ нужно навести порядок у себя дома. Во времена, когда, пожалуй, одна из самых сложных практических задач для больниц — это отказ от чрезмерных расходов на временный персонал и перенаправление средств на создание привлекательных постоянных должностей с гибким графиком работы, обеспечение здоровых и комфортных условий труда является уже не просто приятным дополнением, а необходимостью [42].
Вместе с тем намек Стивенса на то, что НСЗ сама виновата в низком моральном духе персонала, несправедлив, если учесть финансовые ограничения, с которыми сталкиваются практически все учреждения государственной системы здравоохранения, причем их бюджет полностью контролируется правительством и казначейством. Конечно, я была бы несказанно рада, если бы руководство больницы относилось ко мне с меньшим безразличием. И в этом направлении работы еще хоть отбавляй. Но занятия йогой или зумбой даже близко не помогут решить проблему нехватки медицинского персонала, которая самым негативным образом сказывается на нашей профессиональной деятельности, так как на нас ложится неподъемная нагрузка. А с наступлением эпохи, когда от больниц ожидают сокращения расходов под эгидой «экономии за счет повышения эффективности», им приходится скорее уменьшать, а не увеличивать фонд заработной платы.
В недавнем анонимном письме в Guardian один врач идеально описал нечеловеческие условия работы, способные сломать даже самых стойких из нас.
«Я ординатор, и сейчас начинается мое ночное дежурство в районной больнице. Я сам по себе и прекрасно это понимаю. Все шесть коек в реанимации заняты. Двое пациентов нуждаются в искусственной вентиляции легких. Один из них пока в сознании, другой уже под наркозом. По общему правилу всех, кто не в состоянии говорить, должен немедленно осмотреть специалист. Но этих людей некуда деть из отделения неотложной помощи: в больнице не осталось свободных коек… Ночь предстоит длинная. Одна за другой приезжают скорые — им некуда положить доставленных пациентов. Младшие врачи — всего двое на 150 пациентов — приступили к работе, но едва справляются. Людей негде принимать. Пациентов приходится оставлять на каталках в коридоре — это унизительно» [43].
Чтобы пережить подобную смену — а через нечто подобное проходили все врачи, — требуется недюжинная выдержка, которая, однако, не отменяет страха перед тем, что будет дальше. Хаос, катастрофическая нехватка дежурных врачей, нескончаемый поток пациентов, дефицит свободных коек, тот факт, что никто из больничного руководства и слушать ни о чем не желает. Пожалуй, больше всего душа разрывается от того, что слишком уж часто из обсуждений на самом высоком уровне — дискуссий национального масштаба по поводу текущего состояния НСЗ с участием политиков, журналистов и обозревателей — складывается впечатление, будто никому нет ни малейшего дела до того, как же все обстоит на местах в действительности. Это именно то самое отрицание, та самая коллективная слепота, об опасности которых предупреждал сэр Роберт Фрэнсис, вот только происходит все это не в отдельном трасте, а на государственном уровне. Моральный дух строится на доверии. Но как нам, персоналу НСЗ, поддерживать свой моральный дух, когда политики делают вид, что не замечают, как медленно, но верно трещит по швам организация, которую мы любим и в которую вкладываем все силы и душу? Как сказал ординатор в своем письме Guardian:
«В час ночи я остановился, чтобы перевести дыхание, после того как на моих руках только что умерла старушка, и спросил себя: „Разве наша страна не считается развитой? Неужели нам и правда наплевать на наш народ? Неужели мы и правда считаем, что так и должно быть? Неужели всем наплевать, что у нас нет свободных коек?“» [79].
В военных кругах боевой, или командный, дух подразделения зачастую определяется как способность членов группы продолжать верить в свою организацию или поставленную цель несмотря ни на что, в особенности перед лицом противодействия или трудностей. Когда командный дух подразделения исчерпывается, оно рискует сломаться и сдаться врагу. Один американский военный журналист, обладатель Пулитцеровской премии, который писал репортажи в годы Второй мировой войны, дал занятное определение: высокий боевой дух — это когда «солдат думает, что его армия — лучшая армия в мире, его полк — лучший полк в армии, его рота — лучшая рота в полку, его взвод — лучший в его роте, а сам он, мать его, лучший солдат в форме» [44].
Как это соотносится с НСЗ? Моя армия (служба здравоохранения моей страны) рассыпается у меня на глазах. Год за годом недостаточное государственное финансирование подрывает отчаянные усилия моих коллег (и мои в том числе) оказывать общественности образцовые медицинские услуги. Списки ожидания раздуваются. Стационарным пациентам приходится страдать из-за дефицита персонала, который возникает либо из-за увольнения врачей, либо из-за их больничных, после чего оставшийся персонал вынужден брать на себя их работу. Моему полку (моей больнице) не хватает финансирования. Мой взвод (я и мои коллеги — младшие врачи) с недавних пор, после того как один из нас вышел на больничный, теперь насчитывает два человека вместо трех. А что насчет меня самой? Я слишком устаю, чтобы во что бы то ни было верить: все силы я трачу на то, чтобы компетентно выполнять свои обязанности, не ставя жизнь пациентов под угрозу.
Недавно я стала свидетелем наглядного примера того, как нехватка персонала разъедает нашу мораль. Мы с коллегами обсуждали пациентов, готовясь к утреннему обходу палат, как вдруг в ординаторскую зашел один интерн. Он выглядел потерянным и ошеломленным, его чуть ли не шатало. Встревожившись, мы прервали разговор.
— Я его знаю, — сказала я консультанту. — Я с ним поговорю и узнаю, что случилось.
Самир только что закончил ночное дежурство, на протяжении которого он удовлетворял неотложные потребности доброй сотни пациентов. Мы уселись рядышком на вонючем диване, и я всучила ему чашку горячего кофе. Через какое-то время по его щекам потекли слезы, и я заметила, как ему неприятно, оттого что это кто-то видит. Ему было двадцать четыре, и он всего пару месяцев назад начал работать врачом.
— Я так больше не могу, — в конце концов пробормотал он. — Было слишком много работы, и я попытался попросить о помощи ординатора, но она была по уши занята в травматологии и не могла оставить больных.
— А у тебя были больничные? — спросила я его.
Это кодовое слово для обозначения пациентов, которым так плохо, что они могут умереть. Самир молча кивнул, и слезы хлынули рекой.
— Я понимаю, что она не виновата, — продолжил он. — Она хотела помочь, но в травматологию поступали все новые и новые пациенты, с которыми нужно было разобраться, и их тоже нельзя было оставить одних.
Я хорошо представляла, что он испытал. Чувство, что тебя бросили на произвол судьбы, хотя вины старшего врача в этом не было: он сам всю ночь бился, чтобы справиться с не менее многочисленными пациентами в другой части больницы. Страх — глубинное предчувствие, что кто-то этой ночью умрет в твою смену.
— Не знаю, смогу ли я так продолжать, — сказал он. — И даже не знаю, хочу ли я.
Я заверила его, что это вовсе не он был слишком медленным, некомпетентным, беспомощным или бесполезным, что он всю ночь совершал невозможное и что если бы я была на его месте, то чувствовала себя точно так же. Я объяснила ему, что по законам ночи после столь ужасной смены он заслужил как минимум одно спокойное дежурство на этой неделе. Я понимала, что он не поверил ни единому моему слову, но он нерешительно улыбнулся, оценив мои старания, и отправился спать.
Это неправильно, когда молодой врач, всего пару месяцев назад завершивший свое шестилетнее медицинское образование, рыдает на диване в ординаторской из-за ощущения одиночества и вины.
Это неправильно, когда молодой врач, всего пару месяцев назад завершивший свое шестилетнее медицинское образование, рыдает на диване в ординаторской. Самир в ту ночь сломался не из-за того, что видел слишком много человеческих страданий, а потому, что ему пришлось нести ответственность за слишком большое число пациентов. Дело было не в том, что ему не хватало психологической устойчивости, а в том, что возложенная на его плечи нагрузка была небезопасной, несправедливой и бесчеловечной. Решение в данном случае было до боли очевидным. Не какой-то там онлайн-курс для галочки, призванный закалить Самира, а еще один врач в смене.
После целой череды гнетущих ночных дежурств Самиру все-таки удалось собраться и преодолеть этот кризис. К сожалению, далеко не каждому младшему врачу так везет. Одни бросают медицину, не дождавшись окончания первого года практики, тогда как другие уже не могут отделаться от ощущения, что жизнь стала невыносимой.
В феврале 2016 года, на следующий день после того как Джереми Хант объявил о принудительном введении контрактов, покончила с собой Роуз Полдж — младший врач, всего полгода назад окончившая медицинскую школу. Она больше не могла выносить непосильную нагрузку на работе. По словам ее матери, Роуз «все время тревожилась из-за ожиданий, требований и ответственности, с которыми сталкивалась на работе. Это сломило ее дух» [45]. Когда новости о ее самоубийстве попали в СМИ, младшие врачи по всей стране ужаснулись. Каждый из нас в тот или иной момент либо сам испытывал глубочайшее отчаяние, либо знал другого молодого врача, который оказался в такой ситуации. Я подумала о Самире и о том, как он стыдился собственных слез. Вспомнила еще одного друга, который однажды позвонил мне, чтобы сказать, что собирается повеситься. Постоянно на грани. Постоянный стресс. На месте Роуз мог оказаться каждый из нас.
Как выяснилось, Роуз пропала из больницы в пятницу вечером — прямо посреди дежурства. Она оставила в бардачке машины предсмертную записку, после чего утопилась в море. В записке упоминался Джереми Хант. Во время расследования ее парень рассказал, что за ночь до исчезновения Роуз говорила о своих планах оставить медицину, после чего, мучимая бессонницей, пошла прогуляться на пляж, на котором уже назавтра и покончила с собой. Обнаружилось также, что она посещала сайты для самоубийц.
Родные Роуз призвали правительство заняться кризисом системы здравоохранения, усугубляемым хронической усталостью врачей и непосильной нагрузкой на работе. Слова, позже написанные матерью Роуз в связи с ее смертью, больно задели каждого из нас.
«Усталость из-за переработок, связанная с работой тревога, отчаяние по поводу своего будущего в медицине, а также новость о введении новых контрактов для младших врачей определенно внесли свой вклад в это ужасное решение. То, сколько вынуждают работать младших врачей, по-моему, совершенно жестоко и бесчеловечно. Роуз работала по 12–14 часов в день порой до 12 дней подряд, зачастую без перерывов, и при этом еще задерживалась допоздна, чтобы все успеть сделать. Времени у нее оставалось только на то, чтобы добраться до дома, поспать, поесть и помыться перед очередным рабочим днем. Подобное существование многими воспринимается как некий обряд посвящения для молодых врачей, но оно причиняет ужасные страдания им, их родным и близким. Пока подобная ситуация в корне не изменится, все больше и больше врачей будут ломаться и уходить из профессии, из страны, а то и вовсе из жизни. Правительство не считает важным заботиться о тех, кто так усердно трудится, чтобы заботиться о других. Мы заплатили за это страшную цену, потеряв нашу замечательную Роуз» [45].
Я помню, как на голову моего сына капали слезы, когда я пыталась стряхнуть с себя ужасы сточасовой рабочей недели и стать хотя бы жалким подобием той матери, какой хотела быть.
Я вспомнила собственную стажировку в отделении неотложной хирургии, где катастрофически не хватало персонала. Вспомнила, как на голову моего сына капали слезы, когда я пыталась стряхнуть с себя ужасы сточасовой рабочей недели и стать хотя бы жалким подобием той матери, какой хотела быть. Я задумалась: а могло ли все сложиться иначе, не будь у меня сына и любящего мужа? И я не могла выбросить из головы мысли о прекрасной двадцатипятилетней женщине: ее фотографии, опубликованные в прессе, прямо-таки излучали жизнерадостность, и тем не менее она сложила свою одежду на мокром песке и простилась с жизнью в брызгах морских волн.