Ровно в четыре утра мой мозг начинает давать сбой. Я могу без проблем ходить, разговаривать, проводить различные медицинские процедуры, но моя способность обрабатывать информацию падает почти до нуля. Один или два раза, когда я заполняла медкарту пациента приблизительно в это время, ручка покидала пределы страницы, а мои глаза смыкались на середине предложения. С точки зрения безопасности пациентов это определенно не идеальные условия. На помощь приходят диетическая кола, шоколадные батончики, холодная вода в лицо, удары по щекам. Как бы то ни было, во время ночного дежурства у каждого наступает момент максимальной усталости и уязвимости.
Однажды ночью — спустя всего несколько недель после того, как я стала дипломированным врачом, — меня вызвали, чтобы поставить пациенту канюлю. На часах было как раз четыре утра. Засыпая на ходу, я направилась в палату, надеясь, что с венами пациента не возникнет затруднений. Ему было, полагаю, немного за пятьдесят. Он оказался достаточно бодр, чтобы радостно подмигнуть при появлении интерна женского пола. Я должна была заметить, что улыбался он скорее похотливо, и сообразить, что облизывание губ — не самый традиционный способ приветствовать врача. Но я устала до крайности, и все эти настораживающие признаки ускользнули от меня. Задернув шторы и сосредоточенно присев на корточки, я не замечала ничего, помимо вен, которые изучала в тусклом больничном освещении. Только я собралась пронзить кожу пациента иглой, как он внезапно схватил меня за руку. Вздрогнув от неожиданности, я подняла глаза и увидела мерзкую ухмылку.
— О да, тебе же нравится стоять вот так вот? На коленях передо мной?
Он снова медленно, похотливо облизал губы. До меня дошло, что другой рукой от трет себе между ног. Не издав ни единого звука, я встала и вышла из палаты. Хочется верить, что, если бы часы не показывали четыре утра, я устроила бы ему такую взбучку, что в следующий раз он подумал бы дважды, прежде чем сексуально домогаться женщины-врача, оставшейся с ним наедине. Но я в этом не уверена. Унижение — сильная эмоция, и больше всего на свете в тот миг мне хотелось оказаться как можно дальше от него. Я никому об этом не рассказала: тихонько поплакала в коридоре после столь омерзительного происшествия да продолжила работать.
Я была свидетелем того, как врачей оскорбляли из-за цвета их кожи, присутствовала при физических домогательствах к медсестрам, слышала, как особо буйный пациент угрожал расправиться с санитарами, пытавшимися его усмирить.
Подобное поведение не свойственно пациентам стационара, однако сотрудники непредсказуемого отделения неотложной помощи готовы к любого рода выходкам, особенно после закрытия пабов. Я была свидетелем того, как врачей оскорбляли из-за цвета их кожи, присутствовала при физических домогательствах к медсестрам, слышала, как особо буйный пациент угрожал расправиться с санитарами, пытавшимися его усмирить, — список можно продолжать бесконечно. Одним утром — за несколько недель до того, как мне предстояло начать первую полугодовую стажировку в отделении неотложной помощи, — я наткнулась на свою подругу, у которой только что закончилось ночное дежурство в этом отделении.
— С тобой все в порядке? — обеспокоенно поинтересовалась я: она выглядела так, будто вот-вот расплачется.
— Как бы мне хотелось, — горько сказала она, — чтобы хоть одно дежурство в этом месте прошло без того, чтобы кто-то назвал меня сукой.
На деле же даже самые агрессивные посетители отделения неотложной помощи доставляли мне гораздо меньше проблем, чем я ожидала. По ночам неизменно приходилось сталкиваться с проявлениями расизма, женоненавистничества, пренебрежительного отношения или с оскорблениями — а порой со всем в одном флаконе, — но обычно такие пациенты были пьяны, под наркотиками либо страдали психическими отклонениями, делавшими их агрессивными и несдержанными. Это, безусловно, неприятная составляющая работы врача, но я никогда не принимала оскорбления на свой счет. Но как-то раз, когда я была на третьем триместре беременности, самый старший медбрат нашего отделения во время ночного дежурства не пустил меня на вызов к очередному пациенту.
— Серьезно, Рэйч, займись следующим из списка, — сказал он. — Поверь мне, лучше тебе с этим парнем не встречаться.
Как оказалось, этот мужчина только что нанес моральную травму молодой неопытной медсестре-студентке. Придя к нему для осмотра, она задернула вокруг кровати штору. Скрытый от посторонних глаз, мужчина убедил медсестру, чтобы та осмотрела его пенис, которому, как он заявил, требуется медицинская помощь. Его невероятно распухший член был аж трижды перемотан у основания резиновым браслетом партии «Британия прежде всего»[22] — довольно специфическое, мягко говоря, проявление патриотизма. Все медсестры пришли в бешенство. Их возмутило такое отношение к одной из них.
Врачи регулярно сталкиваются с расизмом, женоненавистничеством или просто пренебрежительным поведением пациентов.
По правде говоря, с людьми, с которыми работаешь бок о бок в отделении неотложной помощи и вместе с которыми становишься свидетелем тех драм, ужасов и несчастий, что судьба порой подкидывает пациентам, складываются очень крепкие отношения. В таких условиях зарождается несгибаемый дух товарищества.
Что касается сексизма, то в любой социальной группе встречаются люди с отклонениями, и врачи, равно как и пациенты, не исключение. Я редко становилась свидетелем проявлений открытого женоненавистничества среди коллег-медиков, хотя несколько случаев и врезались мне в память. Дело было незадолго до моих выпускных экзаменов. С обзорной лекцией, посвященной раку груди, перед нами выступил хирург-маммолог старой закалки, который вот-вот собирался выйти на пенсию. Прямо посреди мрачной статистики о второй по смертоносности форме рака у женщин в Великобритании он внезапно вывел на экран слайд, на котором перед маммографом кокетливо сидела молодая блондинка с выдающейся обнаженной грудью.
— Разумеется, — прокомментировал хирург с печалью в голосе, — большинству пациенток, которых я принимаю в клинике, в лучшем случае за пятьдесят. — Он выдержал паузу и грустно подмигнул сидящим перед ним студентам. — Никакой красоты обычно не увидишь.
Аудитория отчетливо ахнула. Судя по всему, лектор вставил этот слайд исключительно для того, чтобы сопроводить его своей «искрометной» шуткой. Он продолжил лекцию как ни в чем не бывало. Мне было сложно смириться со столь явным неуважением к женщинам со стороны человека, который зарабатывает на жизнь проведением мастэктомий; кроме того, насколько мне было известно, мать как минимум одного из присутствовавших на лекции студентов в то время проходила курс лечения против рака груди. К чести руководства нашей медицинской школы, оно серьезно отнеслось к последовавшему потоку жалоб, и с тех пор этот хирург больше никогда не занимался преподаванием.
Однако среди медиков, причем — в силу возраста и опыта работы — чаще всего на верхних уровнях врачебной иерархии, по-прежнему немало людей с подобными устаревшими взглядами. Недавно Джен, одна из моих коллег — младших врачей, побывала на званом ужине для медиков в Оксфордском колледже. Она обратила внимание присутствующих на то, как мало женщин сидит за столом для почетных гостей. Только два из примерно сорока мест было занято женщинами, причем они, подчеркнула Джен, находились там не благодаря своим академическим заслугам, а потому что были замужем за членами совета колледжа. Намек на то, что в медицине процветает сексизм, разъярил соседа Джен по столу — консультанта-ортопеда, руководившего престижным отделением спинальной хирургии.
— Проблема с женщинами в хирургии, — заявил он, — в том, что у них не подходящий для нее характер. Хирургия требует усердного труда и преданности своему делу, на которые женщины попросту не способны. А высокие посты им не достаются потому, что они для этого не созданы.
То, что в рядах НСЗ — крупнейшего в Великобритании профессионального сообщества — в XXI веке по-прежнему встречаются такие взгляды, казалось этому хирургу совершенно обычным делом. По его собственному утверждению, он просто привел факты, а затем поспешил заверить, что его самого уж точно нельзя назвать сексистом, потому что под его началом работает немало младших врачей женского пола. Когда же ему возразили, что именно подобное отношение, возможно, и отталкивает женщин от хирургии, никак не способствуя желанию в ней преуспеть, он отмахнулся от этого аргумента как от политкорректной чепухи.
— У женщин и мужчин разный темперамент, — настаивал он, — и как результат из женщины не может получиться хороший хирург.
Позже, когда они выпивали в профессорской, другой консультант, ставший свидетелем этого разговора, подошел к Джен, чтобы выразить свое восхищение ее прямотой. Увы, его одобрение было основано еще на одном гендерном стереотипе. Он сказал без тени иронии: «А ты еще та вздорная бабенка!»
— Честно говоря, — пожаловалась она мне позже, — я словно очутилась в долбаном джентльменском клубе пятидесятых годов прошлого века. Только без малейшего намека на джентльменов.
До сих пор в медицине Великобритании наблюдается отчетливое неравенство в оплате труда мужчин и женщин, а также гендерно ориентированное распределение врачей по медицинским специализациям.
Подавляющее большинство врачей, с которыми мне доводилось сталкиваться, одинаково уважительно относились к коллегам как мужского, так и женского пола. И действительно, профессия врача по праву считается одной из самых прогрессивных в Великобритании, когда дело касается равенства полов. Однако это вовсе не означает, что в медицине все находятся в равных условиях. Как и со многими другими профессиями в нашей стране, здесь наблюдается отчетливое неравенство в оплате труда мужчин и женщин, а также гендерно ориентированное распределение врачей по медицинским специализациям. Причем в самых «престижных» областях медицины, таких как нейрохирургия и кардиология, по-прежнему преобладают мужчины. И кстати, диспропорция увеличивается по мере продвижения вверх по врачебной иерархии. Если среди младших врачей 57 % составляют женщины, то среди стажеров-хирургов, например, их всего 30 %, а среди консультантов-хирургов всех специализаций — только 11 % [28].
В наши дни мало кто из врачей осмелится публично заявить, будто мужчины превосходят женщин по темпераменту. Но я частенько слышала, как коллеги объясняют низкий процент женщин на руководящих позициях в медицине тем, что женщины, как правило, добровольно ставят семью превыше карьеры, и социальное неравенство или предвзятое отношение тут вовсе ни при чем. Якобы желание уйти в декретный отпуск или работать на условиях неполной занятости препятствуют нашему продвижению по служебной лестнице.
Вопреки тому впечатлению, которое могло сложиться у любителей сериала «Анатомия страсти», ординаторские в больницах НСЗ представляют собой замызганные, а то и грязные на грани антисанитарии комнатушки.
Из-за бесконечных и непредсказуемых переработок работу в больнице, вне всякого сомнения, трудно сочетать с семейной жизнью, а поставить семью на первое место очень и очень сложно. У меня есть друзья: Сара — хирург-ортопед и ее муж Ник, анестезиолог. Их девочка почти того же возраста, что и моя. Чтобы зачать дочку, им пришлось проявить такое невероятное упорство, такую волю и желание добиться успеха, несмотря на все препятствия, что я иногда люблю пошутить про непорочное зачатие. Тогда они оба были младшими врачами, которые отдавали больнице все свои силы и время, порой проводя на дежурстве по трое суток подряд. Они быстро смекнули: рассчитывать на то, что оба смогут одновременно оказаться дома в момент, когда у Сары наступит овуляция, как минимум глупо. Статистика не оставляла им никакого шанса. И единственным способом забеременеть для Сары был секс в больнице.
Затея эта не для слабонервных. Вопреки тому впечатлению, которое могло сложиться у любителей сериала «Анатомия страсти», ординаторские в больницах НСЗ представляют собой в лучшем случае замызганные (а в худшем — грязные на грани антисанитарии) комнатушки. Как бы то ни было, в нужный день Ник и Сара договорились о свидании в ординаторской в шесть утра. Он заканчивал ночную смену, а ее дежурство начиналось через час или около того. Оставалось только надеяться, что Ник сможет вовремя вырваться из операционной, чтобы они успели сделать свое дело.
Сара в нетерпении лежала на дешевых больничных простынях, о чистоте которых предпочитала не задумываться. В углу комнаты притаился таракан. Она написала мужу на пейджер. Медсестра сказала, что он в операционной. Дежурство Сары должно было начаться с минуты на минуту. Злая и расстроенная необходимостью ждать еще месяц, она уже было собралась переодеться в белый халат, когда раздался неистовый стук в дверь. Весь в поту и взъерошенный, после того как пробежал вверх семь лестничных пролетов, Ник наконец-таки до нее добрался.
— Быстро! А то я опоздаю на дежурство! Давай же! — приказным тоном выпалила Сара.
— Не знаю, получится ли у меня, — ответил Ник (и, учитывая обстоятельства, разве его можно винить?).
— Ох, ради всего святого! У нас нет на это времени. Просто иди сюда и сделай это.
После первобытно стремительного акта любви, достойного показа в передаче о жизни дикой природы, Сара подскочила, чтобы нацепить белый халат.
— А разве тебе не следует, ну, знаешь, полчаса полежать на спине с задранными ногами, ну или что-то типа того? — спросил он.
— Шутишь? На это нет времени: мне пора в операционную.
На этих словах она ушла, а фраза «сделать на седьмом этаже» навеки поселилась в их семейном словаре.
К моему удивлению, совмещать учебу с материнством оказалось если не легко, то уж точно вполне возможно. На помощь пришли ясли, а недосып стал для меня своеобразной подготовкой перед бессонными дежурствами.
Я была первой забеременевшей студенткой на нашем курсе, первым интерном с детьми в нашей больнице, а также первой, кто попросил разрешения на частичную занятость. К моему облегчению, — а я сильно беспокоилась о том, как воспримут новость о моей беременности, — насколько мне известно, никто в медицинской школе меня не осуждал и не относился к моему выбору с неодобрением. Скорее наоборот. Совмещать учебу с материнством в итоге оказалось если не легко, то уж точно вполне возможно. На помощь пришли ясли, а недосып стал для меня своеобразной подготовкой перед бессонными дежурствами.
Только когда начался первый год стажировки, я, к тому времени мать маленького ребенка, обнаружила, с каким безразличием НСЗ может относиться к своим сотрудникам. И дело вовсе не в том, что я ожидала к себе особого отношения. Я не просто так зубрила и трудилась шесть лет — я не меньше своих однокурсников хотела стать самоотверженным, трудолюбивым врачом. Я просто не представляла раньше, что руководство больницы может столь упорно не замечать, насколько сильно порой его требования мешают персоналу жить.
Оправдание всегда было одним и тем же: мы «оказываем услуги». Отдельные сотрудники должны беспрекословно подчиняться системе, чтобы больница могла оказывать пациентом необходимые услуги. Что может быть логичней? Проблема возникает, когда это используется как предлог для обезличенного подхода к сотрудникам, которые воспринимаются лишь как галочки в расписании дежурств без учета их собственных человеческих потребностей. Любой более или менее здравомыслящий руководитель должен понимать, что это верная дорога к недовольству среди работников.
Чаще всего младшие врачи даже не могут выбирать, когда пойти в отпуск, — о нем сообщают в последнюю минуту, из-за чего забронировать перелеты и гостиницы практически нереально.
Младшие врачи, которые каждые три, четыре или шесть месяцев меняют место работы, постоянно ощущают упадок духа, из-за того что не могут планировать свою жизнь наперед. Чаще всего мы даже не можем выбирать, когда пойти в отпуск, — нам сообщают о нем в последнюю минуту, из-за чего забронировать перелеты и гостиницы практически нереально. Дежурства могут назначаться без предупреждения, и в результате только после выхода на новое место работы мы узнаем, по каким дням нам поставили ночные дежурства, а в какие дни у нас выходной. Порой врачи, готовясь к перемене места работы, снимают в новом городе дом и перевозят туда все свои вещи, но за день до выхода на работу узнают, что их пошлют в другое место, расположенное за сотню или больше миль, чтобы выполнять совсем другую работу. Ни на какие объяснения, ни на какие извинения рассчитывать не приходится. Все это требуется для эффективного оказания услуг, так что смиритесь.
Стоит ли говорить, что в подобном отношении нет необходимости и оно уж точно не является обязательным условием высокого качества оказываемых услуг. Этого можно было бы запросто избежать, если бы руководство планировало все хотя бы немного наперед. К сожалению, если некоторые управляющие и стремятся к этому, то большинству наплевать. Все врачи, которых я знаю, с радостью готовы трудиться не покладая рук ради пациентов, но наплевательское отношение руководства к попыткам сотрудников устроить свою жизнь не может не злить. Да нам даже не удосуживаются заранее прислать по электронной почте письмо, чтобы предупредить! А поскольку работа в больнице с ее длинными дежурствами и бесконечными переработками входит в число профессий, которые хуже всего сочетаются с воспитанием детей, родителям, пытающимся совмещать работу врача с заботой о своей семье, приходится особенно несладко.
Мы с Дэйвом быстро обнаружили, что материальная выгода от моей работы для нашей семьи меньше нуля. Пока я работала на НСЗ, наша семья теряла порядка пяти тысяч фунтов в год, потому что расходы на присмотр за ребенком превышали мой доход. Так, дежурство в выходные могло длиться добрые тридцать пять часов, а услуги нянечки за это же время стоили пятьсот фунтов. Сверхурочные часы тоже доставляли много проблем. Чтобы мне не приходилось судорожно поглядывать на часы и выбегать из больницы ровно в пять, пытаясь успеть в ясли до их закрытия, нам пришлось найти ясли, которые работали до позднего вечера. Это был единственный способ не стать врачом, который бросает коллег в беде или оставляет пациентов, чье состояние в конце дня резко ухудшилось. Я не могла такого допустить. Получается, мы с мужем платили за мои дополнительные рабочие часы, которые государство мне никак не оплачивало. Стоит ли говорить, что Дэйву не нравилась идея финансировать мою изнурительную работу.
Пока я работала на НСЗ, наша семья теряла порядка пяти тысяч фунтов в год, потому что расходы на присмотр за ребенком превышали мой доход.
— Зачем тебе все это, Рэйч? Ты постоянно приходишь домой измученная и всегда на три часа позже положенного времени. Ты почти не видишь сына. Ты обходишься семье в тысячи фунтов. Это полное безумие.
У меня не было убедительного ответа. Я любила своих пациентов, и мне нравилось быть врачом. И все же факт оставался фактом: моей семье приходилось платить — как с финансовой, так и с эмоциональной точки зрения — за мое добровольное решение проводить время не с родными, а в больнице. В наименее удачные дни, когда я разрывалась на части между детьми, мужем и пациентами, медицина порой казалась мне не столько призванием, сколько моим капризом. Сокращение рабочих часов после первого года врачебной практики стало для меня единственным решением. Однако даже при 60 %-й загрузке я зачастую работала более сорока часов в неделю, которые обычно соответствуют полной ставке.
По мере того как конфликт между правительством и младшими врачами набирал обороты, я все гадала, когда же всплывет вопрос половой принадлежности. Долго ждать не пришлось. Обозреватель Доминик Лоусон, пишущий для Sunday Times, сочинил целую статью с провокационным заголовком «Смена пола в НСЗ, о которой никто не хочет говорить», где объяснял, что реальная причина конфликта кроется вовсе не в хронической нехватке персонала, недостаточном финансировании или подстрекательских инсинуациях пресс-службы Министерства здравоохранения, а, как ни странно, в эстрогене. Если верить Лоусону, среди врачей уже многие годы «бушуют дебаты» по поводу негативных последствий «феминизации медицины» [29]. Удивительно, что ни я сама за семь лет врачебной практики, ни мои коллеги ни разу с этими яростными дебатами не столкнулись. Как бы то ни было, главный его аргумент заключался в том, что наблюдаемый кризис НСЗ вызван преобладанием врачей женского пола.
Когда-то, давным-давно, все врачи были мужчинами: женщин считали неспособными заниматься медициной. Все изменилось в 1876 году, когда в результате упорной борьбы, которую возглавила Элизабет Гаррет Андерсон — первая женщина, ставшая врачом в Великобритании, был принят закон, запрещающий не допускать женщин к обучению в медицинских школах. Сегодня, спустя почти полтора столетия, женщин среди студентов-медиков больше, чем мужчин. И тем не менее, по мнению Лоусона, мы склонны избегать сверхурочной работы и ставить семью выше карьеры, поэтому чаще переходим на неполную занятость, способствуя тем самым дефициту врачебного персонала. Другими словами, он фактически утверждал, что младшие врачи угрожают стране забастовками лишь потому, что прекрасный пол хотел бы по выходным оставаться дома и нянчиться со своими детьми. Хуже того, поскольку на обучение каждого врача тратится очень много бюджетных денег, мы — женщины-врачи, работающие неполный день, — своим неэффективным трудом слишком дорого обходимся налогоплательщикам.
В качестве доказательства Лоусон процитировал доктора Криса Хита, «ветерана НСЗ с сорокалетним стажем», который написал ему: «Женщины-врачи не любят дежурства по выходным… Это одна из причин, по которым педиатрические отделения по всей стране не справляются со своей работой: 70 % из работающих там младших врачей женщины, которые слишком часто уходят в декрет». Боюсь, это действительно так. Если за всю карьеру родить двадцать детей или более, то придется потратить изрядное количество времени на грудное вскармливание. Очевидно же, что главная проблема НСЗ — женщины вроде меня, которые сначала заполоняют медицинские школы, затем безнаказанно производят на свет детишек и, наконец, бросают пациентов на произвол судьбы, чтобы предаваться беззаботной жизни, работая на полставки.
Вдохновленная феноменальным успехом видеоролика Like a Girl[23] компании Always — известного производителя прокладок — который показывали в 2015 году во время Суперкубка [30], я решила высмеять Лоусона в социальных сетях, запустив сатирический хештег #likealadydoc[24]. К моему огромному удовлетворению, он распространился за пределы Великобритании: врачи по всему миру — как женщины, так и мужчины — поспешили выразить свое отношение к этой сексистской чепухе. Вот некоторые из моих любимых записей в «Твиттере» от коллег-врачей:
«Я извиняюсь от лица моей матки за ее роль в кризисе НСЗ и децентрализации медицинских услуг» [31].
«Я все перепутала и получила три диплома и два членства в королевских колледжах. А ведь всего-то вышла из дома за новым платьицем» [32].
«Мой бедный муж остался дома делать всю женскую работу, пока я в эти выходные 26 часов проработала в больнице, замещая недостающий персонал» [31].
«На этих выходных по поводу каждого важного решения, касающегося пациентов, я совещался с женщиной. Моим консультантом. Моим начальником. Моим образцом для подражания» [33].
Раньше женщины считались слишком глупыми, чтобы заниматься медициной. Теперь же, судя по всему, их главный недостаток в том, что яичники соблазняют их на частичную занятость, снижая экономическую эффективность.
За всеми этими насмешливыми фразами, разумеется, скрывался серьезный смысл. В былые времена женщины считались слишком глупыми, чтобы заниматься медициной. Теперь же, судя по всему, наш главный недочет заключался в том, что мы были недостаточно продуктивными с экономической точки зрения, так как яичники соблазняли нас на частичную занятость. В своих аргументах Лоусон не учел, что, возможно, в Великобритании XXI века не только матери, но и некоторые отцы не прочь заняться воспитанием потомства. Многие современные мужчины — мужчины вроде моего отца — были бы рады возможности проводить дома с детьми больше времени. Короче говоря, отсутствие гибкого рабочего графика не является сугубо женской проблемой — это проблема всех людей. Вот только в обществе, где приходится платить сумасшедшие деньги за то, чтобы за твоими детьми присмотрели, где частичная занятость скорее исключение, чем норма, и где для мужчин считается нормальным вкалывать с утра до ночи, чтобы выполнять роль кормильца семьи, именно женщины чаще всего вынуждены жертвовать карьерой ради детей.
Когда мы с Дэвидом взвешивали имеющиеся варианты, у него не было возможности перейти на частичную занятость. Итак, либо он должен был уволиться, чего мы не могли себе позволить с финансовой точки зрения, либо я должна была перейти на частичную занятость. Ну или мы оба должны были смириться с тем, что наши дети будут расти, проводя больше времени с незнакомыми людьми, чем с нами. Так я и «решила» сократить количество рабочих часов. Пожалуй, если бы социальные и культурные барьеры не лишали мужчин возможности выбирать степень своей загруженности на работе, то проблема с женщинами в медицине перестала бы быть гендерно ориентированной.
Подразумеваемое Лоусоном решение проблемы «феминизации медицины» — хотя он и предпочел говорить намеками, вместо того чтобы высказаться прямо, — заключалось в том, чтобы уменьшить долю женщин в рядах НСЗ и тем самым разобраться с вызванным ими снижением продуктивности. Чтобы налогоплательщики, финансирующие обучение врачей из своего кармана, получали как можно больше выгоды от вложенных денег, наверное, действительно было бы лучше вернуться к тем временам, когда медицина была преимущественно уделом мужчин. В конце концов, ограничив вторжение женщин в эту сферу, мы уж точно свели бы к минимуму проблему с частичной занятостью.
Если бы социальные и культурные барьеры не лишали мужчин возможности выбирать степень загруженности на работе с рождением ребенка, то проблема малой занятости в медицине перестала бы быть чисто «женской».
Больше всего, пожалуй, в конфликте правительства с младшими врачами разочаровывало то, что государство, вместо того чтобы поощрять невиданное прежде гендерное равенство в НСЗ, как оказалось, было не меньше Лоусона готово назвать женщин-врачей финансовой преградой на пути к семидневной НСЗ.
После победы на выборах 2015 года Дэвид Кэмерон какое-то время пытался представить себя главным поборником не только семейных ценностей, но и женской эмансипации. Пойдя по прогрессивному пути, он решил отстаивать равенство полов и недвусмысленно пообещал «за одно поколение добиться равной оплаты труда мужчин и женщин» [34]. Неискренность его обещания вскрылась, когда в начале 2016 года правительство запоздало опубликовало анализ равноправия новых контрактов младших врачей. Этот анализ, проведение которого требовалось по законам Европейского союза, должен был показать, не ущемляет ли новый контракт права какой-либо конкретной группы населения.
Если учесть показное стремление правительства к гендерному равенству, то удивительно, что Министерство здравоохранения даже не попыталось скрыть явную дискриминацию женщин, которой были пропитаны предложенные им новые контракты. Более того, в своем отчете министерство само признавало, что женщины могут оказаться в заведомо проигрышном положении, но тут же отметало значимость этого факта, утверждая, что «любые негативные последствия для женщин являются вполне соразмерными средствами для достижения правомерной цели» [35]. Суть в том, что согласно новому контракту почасовая оплата труда для врачей с частичной занятостью, 80 % из которых женщины, должна была уменьшиться, в то время как количество сверхурочных часов предполагалось увеличить, что вынуждало персонал тратить значительные дополнительные средства на присмотр за своими детьми. Таким образом, новый контракт только увеличил бы разницу в оплате труда между мужчинами и женщинами, которую премьер-министр столь клятвенно обещал ликвидировать. Оказалось, что снижение зарплат лишь сопутствующий ущерб, а женщины, с точки зрения Дэвида Кэмерона, практически равны мужчинам — просто чуть-чуть дешевле.
Признав, что новые контракты «поставят в невыгодное положение тех, кто ухаживает за детьми» [35], правительство предложило поразительно нелепое решение этой проблемы. Оно услужливо порекомендовало врачам, у которых есть маленькие дети, «найти знакомых людей, которые согласятся бесплатно присматривать за ними по вечерам и в выходные». Как будто в стране нет отбоя от людей, готовых из чистого альтруизма сидеть с чужими детьми по утрам в воскресенье!
В 2015 году премьер-министр Дэвид Кэмерон обещал устранить дискриминацию женщин в медицине. Однако в итоге добился только обратного: оплата женского труда косвенно, но сокращалась.
Для меня — человека, который уже не помнит, сколько раз он в панике пытался найти, на кого бы оставить ребенка перед дежурством, назначенным в последний момент; человека, чья работа превращала его в финансовую обузу для семьи и всерьез испытывала на прочность его брак, — подобное заявление, а также очевидное нежелание его авторов разбираться с реалиями работы младших врачей было оскорбительным и деморализующим. Мы с мужем и без того обсуждали, не уйти ли мне из медицины, так как моя карьера обходилась нам в копеечку даже при прежних условиях контракта. Если бы новые контракты действительно создали на пути женщин с детьми финансовое препятствие, которое помешало бы им и дальше работать врачами, это означало бы, что медицина и впрямь возвращается к былой эпохе господства мужчин, перечеркнув длившуюся поколениями борьбу за равенство полов.
Публикация анализа равноправия вызывала бурю негодования. Профессор Джейн Дакр и мисс Клэр Маркс — президенты Королевского терапевтического колледжа и Королевского хирургического колледжа соответственно — сказали в своем совместном заявлении:
«Мы крайне обеспокоены формулировками, которые правительство использует в своем отчете, предупреждая, что из-за новых контрактов „женщины могут оказаться в заведомо проигрышном положении“. Мы всячески приветствуем высказанное недавно правительством желание поддерживать женщин в бизнесе. Мы считаем, что формулировки, используемые в анализе равноправия новых контрактов, идут вразрез с этим подходом» [36].
Признав, что новый контракт для врачей абсолютно не выгоден молодым родителям, правительство Великобритании предложило им просто «найти знакомых людей, которые согласятся бесплатно присматривать за детьми».
Доктор Морин Бейкер, председатель Королевского колледжа врачей общей практики, сказала: «Я всегда необычайно гордилась работниками НСЗ, а особенно врачами общей практики, за то, что они были на голову выше корпоративного мира и неизменно стремились к равенству полов. Ко всему, что ставит этот принцип под угрозу, следует относиться максимально серьезно» [37]. Теневой министр здравоохранения[25] Хейди Александер, выразив негодование очень многих врачей, заметила, что после публикации анализа «у женщин совершенно справедливо сложилось впечатление, будто они очнулись в другом столетии» [38]. Мы чрезвычайно гордились огромным прогрессом на пути к равенству полов, который был достигнут в нашей профессии, несмотря на оставшиеся проблемы. Поэтому многим врачам — и женщинам, и мужчинам — было тошно смотреть на то, как бесцеремонно правительство обходится с нашими идеалами.
Вопреки ожиданиям правительства, недвусмысленное одобрение гендерного неравенства вызвало волну негодования, которая распространилась за пределы страны. Джим Кэмпбелл, один из директоров Всемирной организации здравоохранения, написал в «Твиттере», что, как ему кажется, продвигаемые британским правительством новые контракты для младших врачей противоречат принципам Комиссии ООН по положению женщин. Такая «регрессивная политика», заявил он, «поставила под удар гендерное равноправие среди младших врачей», а «женщины-врачи столкнутся с увеличением разницы в оплате труда по сравнению с коллегами-мужчинами, в связи с чем могут быть вынуждены уйти из медицины» [39].
Правительство Великобритании, по сути, способствовало увольнению женщин-медработников в разгар самого серьезного кадрового кризиса за всю историю системы здравоохранения, а также одобрило гендерное неравенство.
Даже если бы правительству и правда было глубоко плевать на равенство полов, то с точки зрения экономики крайне недальновидно способствовать увольнению женщин-медработников в разгар самого серьезного кадрового кризиса за всю историю НСЗ. В конце концов, сегодня их доля составляет 60 % от общего числа медицинского персонала. Можно было бы предположить, что, осознав потребность НСЗ в достаточном количестве персонала, работающего непосредственно с пациентами, министерство хорошенько задумается, прежде чем внедрять условия труда, при которых женщинам-врачам было бы гораздо тяжелее продолжать работу. Но практика показала, что чиновников это ничуть не смущало. Один анонимный источник из Министерства здравоохранения рассказал мне, что там наше негодование по поводу гендерной дискриминации считают надуманным — более того, все убеждены, что это лишь очередная наша лицемерная попытка подвергнуть новые контракты критике в СМИ.
Если это действительно так, то в министерстве глубоко заблуждались. То, что я ничем не хуже мужчин, ни разу в жизни не вызывало у меня ни малейшего сомнения. Я раз за разом демонстрировала это в детстве, студенчестве, в годы работы журналистом и врачом. И только благодаря конфликту правительства с младшими врачами я открыла для себя одну простую истину. Не имеет значения, действительно ли в Министерстве здравоохранения считали, что женщины и мужчины равны, или нет. Когда принцип равенства полов шел вразрез с политикой снижения расходов в бюджетном секторе, чиновники охотно соглашались пожертвовать правами женщин.