Маргарет Тэтчер плохо вписывалась в мой мир принцесс, героинь и единорогов. Тем не менее в свои шесть лет я считала, что в ее приходе к власти было нечто волшебное. Я понятия не имела, что определенные профессии предназначены только для мужчин. Такая мысль не приходила мне в голову. Затем — наутро после выборов 1979 года — наша учительница начальных классов триумфально подняла на уроке свежую газету.

— Смотрите! — восторженно воскликнула она. — Премьер-министр — самый влиятельный человек в нашей стране. И эта дама, Маргарет Тэтчер, — первая в британской истории женщина, ставшая премьер-министром. Вы только вдумайтесь, дети. Все остальные премьер-министры вплоть до этого дня были мужчинами. Все вы, а особенно девочки, должны испытывать невероятную гордость за случившееся. Женщина способна на все, что могут мужчины.

Мои глаза засияли от радостного возбуждения. Воодушевленная энтузиазмом учительницы — а также собственным представлением о Тэтчер, которая виделась мне кем-то вроде женщины-супергероя, борющейся за правое дело, этакой Чудо-Женщиной в жемчужном ожерелье и синем костюме, — я, должно быть, зафиксировала этот день в памяти, потому что пару лет спустя, когда мне стукнуло восемь или девять, решила сама выступить с политическим протестом.

Может, если бы Генри Боун не был таким вредным — ему нравилось гоняться за девочками по игровой площадке и пытаться стянуть с них штанишки, — я бы на него не ополчилась. Но он был хулиганом, а я ненавидела задир. Невысокий, крепкий и то и дело поколачивавший мальчишек слабее, он внешне напоминал торпеду. Возможно, именно это обеспечивало ему преимущество в воде, потому что Генри Боун плавал быстро не по годам и его якобы готовили к участию в Олимпийских играх, хотя я не верила ни единому его слову. Если начальная школа мне чем-то и нравилась, то в первую очередь старым уличным бассейном, располагавшимся прямо за футбольным полем. Вода там была зеленоватой, ледяной и, как правило, загаженной водорослями и мертвыми насекомыми, но мы обожали «уроки плавания», проводившиеся в теплое время года, хотя на самом деле они представляли собой беспорядочное бултыхание, сопровождавшееся всеобщим визгом. Мы не могли дождаться возможности снова окунуться в стоячую воду бассейна. Муж директрисы — худой сутулый мужчина, который на всех наводил страх и которого мы знали только как «Сэр», — стоял на страже у края бассейна, угрюмо отводя глаза, пока мы радостно резвились в воде.

Если мы посещали бассейн строго по расписанию, то у Генри Боуна были особые привилегии. Как талантливому пловцу, ему разрешалось плескаться в бассейне во время обеденного перерыва пять дней в неделю. Этот повелитель ряски важно плавал туда и обратно, злорадствуя по поводу своего особого статуса. Возможно, мне всего лишь хотелось поставить его на место — наказать за всех детей, которых он избивал, — но такая несправедливость не давала мне покоя. Я не понимала, почему он может каждый день наслаждаться бассейном только из-за того, что ему посчастливилось быть хорошим пловцом. Раз уж на то пошло, бассейн должен быть предназначен для детей, которые не умеют плавать, чтобы те учились.

Однажды, чтобы добиться равных прав доступа к школьному бассейну для всех учеников, мне пришлось уговорить их чуть ли не нарушить коллективно школьные правила. Я планировала взять всю вину на себя.

Каким-то образом мне удалось сплотить класс вокруг этой идеи, и однажды весь обеденный перерыв, вместо того чтобы играть в салочки и лазать по шведской стенке, мы сидели у бассейна, скрестив ноги, и молча смотрели, как плавает довольный Генри Боун. Было невыносимо жарко, и мы умирали со скуки. Рубашки из полиэстера липли от пота к спине, но я не позволяла никому уходить. Учителя, наблюдавшие за этим необычным зрелищем с террасы, где обедали, отправили Сэра узнать, что мы задумали. Я встала и заговорила:

— Мы считаем несправедливым, что Генри Боун — единственный человек в школе, которому позволено плавать в обед только потому, что он плавает лучше нас. Мы считаем, что плавать нужно разрешить всем, даже тем, у кого это плохо получается.

Сэр сообщил об этом остальным учителям. Когда обеденный перерыв закончился и прозвенел звонок, они остались на своих местах, чтобы увидеть, что мы предпримем дальше. Никто из нас не пошевелился, хотя по рядам и пошло недовольное бормотание. Коллективное нарушение школьных правил оказалось нервным занятием.

— Сидите, — настаивала я. — Я возьму вину на себя. Нам ничего не сделают.

На этот раз к месту нашего безмолвного митинга направилась сама директриса, славившаяся строгим нравом. На подбородке у нее выступала массивная бородавка с торчащими черными волосками, которую она то и дело бессознательно поглаживала, когда не распекала очередного провинившегося ученика. Мы страшно боялись ее разгневать. Порой я целый урок зачарованно смотрела на бородавку, не в силах отвести от нее глаз, и размышляла над тем, что она может символизировать. Я вполне допускала, что директриса могла оказаться самой настоящей ведьмой. Теперь же, когда она нависла над нами грозной тучей, меня начало подташнивать.

— Мы с учителями обсудили ваш протест, — объявила она предельно серьезным голосом, после чего выдержала паузу. Ее бородавка отвлекала мое внимание. — И мы решили, что вы совершенно правы. Если одному из детей дозволено плавать в обеденное время, то всем детям следует разрешить плавать в обед. Мы составим расписание, и впредь все классы будут плавать в бассейне по очереди.

Весь класс восторженно закричал — кучка девятилетних детей, толком даже не уверенных в том, что такое протест, и знать ничего не знавших о том, что победителям следует проявлять великодушие. Вкус победы был необычайно сладок. Мы отомстили за всех заурядных пловцов в мире, и нашей радости не было предела. Хотя после того случая Генри Боун и начал постоянно мне досаждать, это определенно того стоило.

* * *

Я не вспоминала о школьном протесте против Генри Боуна до тех пор, пока — уже в самый разгар конфликта между правительством и младшими врачами — пресса не принялась называть нас «воинственно настроенными». Этот ярлык, очевидно, навесили с целью запятнать репутацию врачей, которые пошли против правительства, но — кто знает? — возможно, во мне всю жизнь спал воинственный инстинкт с того далекого дня, когда я впервые вкусила радость от торжества справедливости.

Далее последовала череда аналогичных оскорблений. Врачей, поддержавших забастовки против предлагаемых правительством новых контрактов, прозвали «радикалами» и «экстремистами», чуть ли не приравняв к террористам. Джереми Хант, судя по всему, одобрил подобные нападки, а некоторые высказывания и вовсе радостно процитировал в «Твиттере». За все годы учебы в медицинской школе мне ни разу в голову не приходило, что однажды некоторые журналисты станут употреблять выражение «врач-стажер» как оскорбление. И, соответственно, я даже не догадывалась, насколько обидным это может быть.

С тех пор как министр развернул кампанию по продвижению «семидневного здравоохранения», отношения между врачами и правительством испортились окончательно. Хант принялся твердить, что введет новый контракт насильно, если переговоры ни к чему не приведут. В ответ Комитет младших врачей, являющийся частью Британской медицинской ассоциации, объявил среди своих членов голосование о проведении забастовки. Речь Ханта подтолкнула множество рядовых врачей, которые, как и я, раньше не участвовали в деятельности БМА, к активным действиям. Прежде я, подобно большинству коллег, лишь смутно догадывалась, что контракты врачей подлежат обсуждению. Я и вступила-то в БМА, чтобы каждые выходные получать свежий номер British Medical Journal.

Как правило, врачи не из тех, кто склонен к мятежам. Обычно мы угождаем другим, а не поднимаем восстания. Всю жизнь мы беспрекословно подчиняемся правилам. Когда подростковый бунт наших одноклассников выходил за пределы школьного двора, мы отправлялись в библиотеку, чтобы готовиться к дополнительным экзаменам. Затем, добровольно выбрав еще пять или шесть лет постоянных экзаменов, мы покорно согласились на условия труда, которые в любой другой профессиональной сфере восприняли бы скептически. У меня были друзья, которые за год попросили дать им отпуск на время свадьбы и медового месяца, но в последний момент обнаружили, что как раз на эти недели им поставили дежурства. Выходя на работу, я умоляла заранее составить мне такое расписание, чтобы можно было спланировать, кто присмотрит за ребенком, но в первый же день мне сообщили, что начинаю я с ночных дежурств и должна приступить к работе в тот же вечер. Я работала в больнице, где в ординаторской под потолком водились крысы, а за плинтусами обитали тараканы, несмотря на то что младшие врачи несколько лет пытались добиться от руководства, чтобы кто-нибудь занялся этой проблемой.

У меня были друзья, которые за год попросили дать им отпуск на время свадьбы и медового месяца, но в последний момент обнаружили, что как раз на эти недели им поставили дежурства.

Раньше мы ко всему относились с поразительной безропотностью, но Ханту удалось добиться невиданного. Он вынудил младших врачей всерьез заняться политикой, превратив нас из покорного скота в воинственных борцов за справедливость. Некоторые из нас дали телевизионные интервью, которые приобрели вирусную популярность, охватив аудиторию в сотни тысяч и даже миллионы зрителей. Другие занялись организацией массовых акций протеста в Лондоне, Лидсе и Белфасте. Пятеро младших врачей вызвались сражаться с Хантом в суде и посредством краудфандинга менее чем за сутки собрали рекордные для британского судебной системы пятьдесят тысяч фунтов. Однако самым значительным нашим достижением было то, что с помощью социальных сетей мы коллективно оспорили утверждение Ханта, якобы единственный предмет спора — это размер нашей зарплаты. Когда несколько врачей, не являвшихся членами БМА, создали на «Фейсбуке» специальную группу для обсуждения контрактов младших врачей, об этом тут же заговорили, и вскоре в ней числилось более шестидесяти тысяч участников — преимущественно практикующих врачей, хотя туда также вступило немало журналистов и представителей Министерства здравоохранения. В этой группе мы открыто делились мнениями, идеями и комментариями по поводу разворачивающейся эпопеи. Впервые в истории пятьдесят четыре тысячи британских младших врачей сплотились между собой для коллективных действий.

В субботний день, слишком холодный для середины октября, двадцать тысяч врачей и их сторонников собрались на Даунинг-стрит в центре Лондона, чтобы выступить против новых контрактов. Раньше мне доводилось присутствовать на марше протеста только однажды — когда миллионы людей вышли на демонстрации против войны в Ираке в 2003 году. Но там я была не в качестве участника, а чтобы отснять материал для документального фильма про «Аль-Каиду». Так что формально это был мой первый митинг. За охраной общественного порядка следило множество полицейских, в то время как врачи в белых халатах, пенсионеры и дети повалили в сторону Вестминстера. Некоторые пришли целыми семьями, с баннерами и транспарантами, на одном из которых была выведена фраза, на следующий день увековеченная прессой: «Я, может быть, и не гинеколог, но всегда могу определить, когда передо мной Хант»[21].

Никогда раньше я не встречала такой поддержки от полицейских. Один из них подошел ко мне и сказал:

— Не сдавайтесь. Продолжайте бороться. Мы не хотим, чтобы с вами сделали то же самое, что и с нами.

Это произвело на меня сильное впечатление. Для массового протеста наш митинг оказался уж больно мирным. Подойдя к резиденции премьер-министра, мы немного попели и поразмахивали плакатами, а затем толпа спокойно рассосалась, оставив после себя лишь небольшую группу (к ней присоединилась и я), которая сочла своей обязанностью пройти обратно по следам митингующих, чтобы убрать мусор. Что ж, даже когда медиков доводят до крайности, мы ничего не можем поделать с присущей нам законопослушностью.

Дэйв и дети отнеслись к моей «воинственности» неодобрительно. Я начала заводить будильник на полчаса раньше, чтобы успеть прокомментировать в «Твиттере» последние небылицы правительства, прежде чем накормить детей завтраком и отправиться на работу. Я теперь писала статьи в газеты и регулярно моталась в Лондон, чтобы дать интервью в прямом эфире телевизионных новостей. Время от времени нашу кухню оккупировала съемочная бригада, и мне приходилось, к несказанной радости моих детей, давать им планшет, чтобы они не мешали. Однажды муж спросил у пятилетней дочки, не хочет ли она в виде исключения лечь спать попозже, чтобы посмотреть, как мама дает интервью в новостях. Она немного поразмыслила над этим предложением, после чего вынесла бескомпромиссный вердикт.

Даже когда врачи Британии устроили митинг перед резиденцией премьер-министра, он прошел без беспорядков, а в конце они сами собрали за собой мусор. Даже полицейские морально поддерживали их.

— А в этих новостях будет «Мой маленький пони»? — спросила она.

— Нет, боюсь, что не будет, — ответил муж.

— А… Ну тогда нет. Вот если бы там показали «Моего маленького пони»… А про маму будет скучно.

И она была права. Одержимые люди всегда скучны. Чем настойчивее правительство пыталось преподнести этот конфликт как спор из-за размера зарплаты, тем меньше мне хотелось сидеть сложа руки. Хант полагал, что гнев младших врачей спровоцировали не его слова, а деятельность БМА, которая обманным путем подогрела нашу ярость, заявив, будто министерство собирается урезать нам зарплату, тогда как ничего подобного у него и в мыслях не было. Таким образом он, взяв на вооружение старый как мир принцип «разделяй и властвуй», решил направить атаки непосредственно на БМА, при этом стараясь всячески угодить рядовым младшим врачам.

«Работа на передовой НСЗ одна из самых тяжелых в современной Великобритании, — написал он в Telegraph накануне нашего голосования за проведение забастовки. — Основной удар при этом приходится по младшим врачам. Они работают больше всех, в том числе и по выходным. В общем, они составляют костяк нашей службы здравоохранения» [18].

Чем настойчивее правительство пыталось преподнести конфликт с врачами как спор из-за размера зарплаты, тем меньше мне хотелось сидеть сложа руки.

Этим теплым словам не удалось растопить лед: слишком уж часто министр здравоохранения делал заведомо ложные публичные заявления. Так, когда конфликт только набирал обороты, он заявил в информационной программе Breakfast на BBC, что тем немногим врачам, которые работают более пятидесяти шести часов в неделю, выплачивается так называемая надбавка за вредность [19]. Подобные инсинуации — будто некоторые из нас охотно подвергают пациентов риску ради соблазнительного дополнительного заработка — рисуют образ беспринципного и безразличного младшего врача. Более того, само это утверждение — полнейшая чепуха. Ни один врач, даже из тех, что уже ушли на покой, никогда в жизни ничего не слышал об этой вымышленной «надбавке за вредность», не говоря уже о том, чтобы ее получать. Заявление Ханта, транслировавшееся в прямом эфире по всей стране во время завтрака, было сплошным лицемерием — или же, как это называют в наших кругах, наглой ложью. Он попросту все выдумал. И чем больше он выступал публично с подобным враньем, тем больше росла ненависть к нему среди врачей по всей стране.

Более хитрый способ совершить среди нас раскол решили опробовать газетные обозреватели, которые попытались разделить рядовых врачей на два противоборствующих лагеря, призвав «умеренных» воспринимать себя отдельно от «воинственных» коллег и даже ставить себя выше их. В статье с заголовком «Умеренные врачи должны одолеть воинственно настроенных» один из ведущих авторов Times, бывший директор информационно-аналитического отдела Консервативной партии Дэнни Финкельштейн заявил, что «ставить под угрозу здоровье пациентов ради оплаты сверхурочной работы — это типичное циничное поведение БМА, стремящейся лишь к разжиганию агрессии» [20].

Он утверждал, что ни у одного уважающего себя врача не должно возникнуть и мысли о том, чтобы выйти на забастовку, а закончил статью страстным призывом:

«Где вы, отважные умеренные врачи, способные сказать своему руководству, что это зашло слишком далеко? Когда ваши коллеги столь агрессивно настроены, вам, конечно, сложно им противостоять. Но это ваш долг. Вредить пациентам ради собственной выгоды — вопиющий беспредел» [20].

Забавно: в то время как группа поддержки Джереми Ханта в СМИ призывала нас не действовать исключительно ради собственной выгоды, сам он предпринял попытку подкупить нас денежными надбавками. Утром перед началом голосования передовые полосы всех газет пестрели заголовками о том, на какую невиданную уступку он готов пойти со своей стороны, увеличив зарплату младших врачей на целых 11 % [21]. Высший пилотаж в политических манипуляциях. Министр не просто продемонстрировал собственное великодушие — расчет был на то, что если мы все равно проголосуем за проведение забастовки, то как раз и покажем себя теми жадными до денег людьми, какими он и хотел нас выставить.

Однако и тут не все так просто. Если подобная щедрость и кажется чересчур уж широким жестом, чтобы быть правдой, то лишь потому, что никакой щедростью тут и не пахло. Одиннадцатипроцентное повышение касалось лишь базовой ставки и компенсировалось за счет снижения доплат за сверхурочные часы, а поскольку большинство из нас сильно перерабатывали, для многих подобные перемены в итоге привели бы к снижению получаемой зарплаты. Возможно, Хант и впрямь надеялся избежать забастовки, одурачив нас призрачным ростом зарплаты, но все, чего он добился своими тщательно продуманными заголовками, — это еще больший гнев среди врачей. Доверие, искренность, добропорядочность. Судя по всему, эти ценности, лежащие в основе медицины, министр здравоохранения с нами не разделял. Неудивительно, что 98 % из нас проголосовали за проведение забастовки.

Министр здравоохранения решил добиться расположения врачей, увеличив зарплаты на 11 %. Вот только в итоге они скомпенсировались бы за счет снижения оплаты сверхурочных, и многие врачи оказались бы только в минусе.

А сильнее всего, пожалуй, раздражало вот что: усердно стараясь представить текущий конфликт как спор по поводу размера заработной платы — чего нашим противникам, без сомнения, удалось добиться, — Хант так и не смог уяснить, что именно двигало многими из нас. Наш праведный гнев подпитывался в первую очередь страхом. Только боялись мы не финансовых потерь — хотя идея о том, чтобы получать меньше за нашу работу, была явно провокационной, — а того, что нас заставят работать еще больше и в еще более тяжелых условиях, чем сейчас, и что дефицит кадров станет еще острее. Я знала пределы своих возможностей и уже была на грани. Больше всего на свете я боялась, что придется бросить любимую работу из-за непомерной нагрузки.

Больше всего на свете я боялась, что придется бросить любимую работу из-за непомерной нагрузки.

Хант настаивал на том, что врачам не придется работать больше, чем раньше. И действительно, новые контракты сократили бы общее количество рабочих часов в неделю с девяносто одного до семидесяти двух, утверждал он, так что мы должны были радоваться. Однако все его гарантии гроша ломаного не стоили на фоне его же требования о том, чтобы новые контракты обеспечили полноценное медицинское обслуживание семь дней в неделю «без увеличения расходов». Общественности обещали, что врачи будут работать семь дней, получая деньги за пять. Хант собирался поставить больше дежурств на выходные дни, при этом не предоставив больницам никаких дополнительных финансовых или человеческих ресурсов. Вместе с тем в своем манифесте 2015 года Консервативная партия признавала, что первоочередной проблемой является нехватка персонала: «Мы хотим, чтобы Англия стала первой страной в мире, которая смогла предоставить полноценный доступ к услугам здравоохранения семь дней в неделю… с должным образом укомплектованными больницами, чтобы качество медицинского обслуживания оставалось одинаково высоким на протяжении всей недели» [22].

Здесь ключевая для младших врачей фраза — «должным образом укомплектованными». Мы с огромным трудом обеспечивали полноценную медицинскую помощь пять дней в неделю, не ставя при этом жизнь и здоровье пациентов под угрозу, и вот теперь в параллельной вселенной Джереми Ханта мы должны были делать все то же самое уже семь дней в неделю. Это простая арифметика. Ввиду отсутствия дополнительных врачей единственным способом обеспечить гражданам полноценный доступ к медицинскому обслуживанию по выходным стало бы увеличение общего числа наших рабочих часов — либо сокращение рабочих смен в будни, с тем чтобы увеличить количество персонала по выходным. Как бы то ни было, повторение судьбы больницы Мид-Стафф казалось неизбежным — если, конечно, вся эта история изначально была не более чем предвыборной манипуляцией общественным мнением, пустым обещанием без какого-либо намерения на его выполнение. Такие уважаемые специалисты, как Найджел Эдвардс — глава научно-исследовательского центра в сфере здравоохранения, судя по всему, склонны подозревать последнее.

Даже если бы правительство и выделило НСЗ значительное дополнительное финансирование, чтобы собрать необходимое для семидневной рабочей недели количество квалифицированного персонала, на деле, скорее всего, пришлось бы закрыть или объединить между собой различные местные учреждения здравоохранения, такие как отделения экстренной хирургии или акушерские отделения [23].

Позже, когда конфликт с младшими врачами был в самом разгаре, Комитет по контролю за расходованием государственных средств — сторожевой пес бюджета страны — опубликовал отчет, в котором устроил полный разнос правительству в целом и Министерству здравоохранения в частности за то, что они не имели ни малейшего понятия о том, сколько дополнительного персонала понадобится для семидневной работы НСЗ, не говоря уже о сопутствующем финансировании. В отчете заявлялось: «Министерство не смогло адекватно оценить, какое влияние внедрение семидневной рабочей недели окажет на персонал системы здравоохранения, и, как следствие, не знает, хватит ли для этого существующего медперсонала с соответствующим уровнем квалификации» [24].

Председатель комитета Мег Хиллер, являющаяся также членом парламента, выразила то, о чем весь предыдущий год упорно твердили младшие врачи, в то время как их доводы раз за разом отвергались под предлогом того, что их заботят исключительно собственные интересы: «Совершенно немыслимо полагать, будто подобная масштабная реформа может быть проведена со столь слабым пониманием того, как ее финансировать» [24].

За воинственный настрой приходится платить. Нападки со стороны прессы становились все более ожесточенными. Политический редактор газеты Telegraph Джеймс Киркап в своей незабываемой обличительной речи как только не называл младших врачей, выступивших в поддержку забастовки: «глупыми», «эгоистичными», «избалованными», «самодовольными», «некомпетентными», «лицемерными», а также «инфантильными, обманывающими самих себя идиотами». Если верить ему, мы были незрелыми, обидчивыми и несведущими в политике: «Как еще можно описать истеричные вопли людей, которым не удалось добиться своего?» [25]

Киркап возражал против того, чтобы врачи вмешивались в политику. При этом он напрочь отметал идею о том, что наше недовольство новыми контрактами связано с более широкой проблемой — нехваткой персонала и финансирования, называя наши протесты обиженным брюзжанием:

«Многие из тех, кто первым оказался вовлечен в политические процессы, не понимают, почему правительство не делает в точности так, как им хочется; им кажется невообразимым, что другие не считают мнение врачей о том, как финансировать и структурировать НСЗ, истиной в последней инстанции» (25).

Порой складывалось впечатление, будто некоторые политические обозреватели в СМИ наслаждались возможностью поставить врачей-всезнаек на место, поясняя, что политика — не их сфера компетенции.

Порой складывалось впечатление, будто некоторые политические обозреватели наслаждались возможностью поставить врачей-всезнаек на место. «Когда врачи выходят на забастовки, мы имеем дело не с медициной, не с особенностями больничного управления и даже не с трудовыми отношениями», — написал в Times Хьюго Рифкинд, а затем продолжил:

«Мы сталкиваемся с политическим противостоянием. С борьбой идей и политического давления, цель которой — повлиять на настроения общественности. А в этом-то вы, мои друзья-врачи, уже не являетесь специалистами. Вас даже информированными дилетантами назвать нельзя. Вы выскочки, которые пытаются прыгнуть выше головы, и вас ожидает серьезная неожиданность» [26].

В какой-то момент Дэнни Финкельштейн и вовсе заявил, что мы затеяли этот спор не из-за недовольства новыми контрактами. На самом деле это был «просто громкий и озлобленный протест против чрезвычайно сложной работы, которая изматывает физически и эмоционально и иногда кажется почти непосильной. Сложно им не посочувствовать, равно как и сложно понять, что с этим делать» [27].

Хоть я и оценила проявление эмпатии, однако снисходительная интонация понравилась мне гораздо меньше. Мне, сорокатрехлетней матери двоих детей, десять лет проработавшей журналистом, довольно быстро поднадоело ликующе-пренебрежительное отношение прессы к «прискорбной наивности» младших врачей. С другой стороны, я понимала, почему комментаторы неистовствовали. Я знала, против чего лично я готова бастовать: против вероятности того, что дежурства будут так распределены среди прежнего числа врачей, чтобы те работали не по пять, а по семь дней в неделю. Эту опасность я отчетливо осознавала. Я была обеими руками за улучшение качества медицинских услуг по выходным, но только при условии надлежащего планирования, финансирования и найма недостающего персонала. При этом правление БМА за закрытыми дверьми согласилось с тем, что контракты должны обязывать нас оказывать полноценные медицинские услуги семь дней в неделю «без увеличения расходов». Пусть и под давлением, однако ассоциация и правда заявила, что сохранение уровня расходов — одно из предварительных условий переговоров по контрактам. Таким образом, профсоюзы молча согласились с тем, что полноценное функционирование НСЗ семь дней в неделю возможно без дополнительного финансирования.

Судя по этой принципиальной уступке, БМА зациклилась на дополнительной оплате работы по выходным. В то же время рядовые врачи вроде меня продолжали давать интервью, где подчеркивали, что ключевая проблема — это новые риски, которые неизбежно возникнут, если мы начнем оказывать медицинские услуги на протяжении семи дней в неделю, не привлекая дополнительных трудовых ресурсов. Неудивительно, что мало кому удалось разобраться, в чем суть нашей позиции, а пресс-служба Министерства здравоохранения снова и снова утирала нам нос.

Врачи Британии хотели не денег, но лишь устранения дефицита кадров. Зарплата, от которой я добровольно отказалась, покинув телевидение десятью годами ранее, была в три раза выше той, что я получала, работая врачом.

Задолго до того, как мы вышли на забастовку, многие обозреватели называли наши аргументы по поводу безопасности не более чем неумелыми попытками подтасовать факты — частью циничной стратегии, с помощью которой мы хотели превратить грязный спор о размере заработной платы в благородную и достойную восхищения борьбу за правое дело. В конце концов, намекали они, врачи собрались использовать страдания пациентов в качестве оружия (ведь в дни забастовок пришлось бы отменять операции и прием), чтобы добиться желаемых условий контрактов. Но мне были нужны вовсе не деньги. Зарплата, от которой я добровольно отказалась, покинув телевидение десятью годами ранее, была в три раза выше той, что я получала, работая врачом. Все, чего я отчаянно хотела, — чтобы дефицит медицинского персонала, который и без того мешал мне выполнять свои обязанности, не стал еще острее. Я боялась не только за пациентов, но и за собственное будущее в медицине.