Я никак не могла решить, хватит ли у меня сил, чтобы казнить своего компаньона. Ночка выдалась длинная. Обычно во время ночных дежурств я с особым наслаждением давила тараканов, заполонивших коридоры больницы. В конце концов, борьба с паразитами — всеобщая обязанность. Но на часах было почти восемь утра, моя смена практически закончилась, и я чувствовала себя ходячим мертвецом, слишком измотанным, чтобы получить хоть какое-то удовольствие от отправки вредителя в его тараканий рай.

Согласно исследованиям, после изнурительной ночной смены умственная деятельность врача затормаживается от усталости сильнее, чем от употребления спиртного в количестве, превышающем разрешенный для вождения машины предел. Таким образом, если вам не посчастливится попасть в больницу в неподходящий момент, вы рискуете оказаться в руках человека, который все равно что пьян. Однако тем утром я чувствовала себя не просто выпившей. Я чувствовала себя так, словно полностью одетая лежала ничком на полу спальни, пуская слюну на ковер, после того как всю ночь проплясала до потери пульса и теперь устала настолько, что не могла даже оторвать тело на полтора метра от пола, чтобы добраться до постели. Я все еще ставила одну ногу перед другой, упрямо двигаясь в сторону очередной палаты, куда меня вызвали, но мои ноги, казалось, существовали отдельно от остального тела.

Не то чтобы за всю смену не произошло ничего забавного. Например, в начале смены, когда я заполняла медкарту в отделении неотложной помощи, Кэтрин, моей любимой медсестре, — чрезвычайно способной и острой на язык молодой особе из Белфаста с самым сильным ольстерским акцентом, какой я когда-либо встречала, — довелось объясняться с тугоухим пациентом, которому было уже за девяносто. Скрытый от меня дешевыми хлопчатобумажными занавесками, он все сильнее раздражался.

— Что? — недовольно прокричал он. — Что вы говорите? Говорите громче, барышня, я вас не слышу.

Она попыталась снова, повысив голос:

— Хотите ли вы, чтобы я дала вам лекарства от боли, мистер Роджерс? От боли.

— Что? Что вы говорите? — взвизгнул мистер Роджерс, окончательно взбешенный. — Говори громче, женщина!

— Боль, мистер Роджерс! Вам ведь больно? — закричала Кэтрин, которая никогда не оставалась в долгу. — Может, вам принести что-нибудь, чтобы не было больно?

— Что? — взорвался мистер Роджерс. — Порно? Вы мне хотите сказать, что теперь в НСЗ есть порно? В долбаной НСЗ? Да что вы за медсестра такая?

— Нет, мистер Роджерс! Не порно. Больно. Вам ведь больно? Вам нужно обезболивающее?

Все еще полная сил и энтузиазма, на этом я их оставила, радуясь тому, что мистер Роджерс не слышал моего непрофессионального хихиканья, когда я направлялась к двери.

И вот теперь, когда конец беспощадного ночного дежурства в отделении экстренной хирургии — слишком много дел, слишком много тяжелых пациентов, работа за двоих — был уже так близок, я допустила роковую ошибку, раньше времени размечтавшись об отдыхе. Кофе, сэндвичи с беконом, долгий горячий душ — у меня будто начались галлюцинации. Я почти чувствовала, как мои конечности погружаются в блаженный сон. Типичная ошибка новичка. За подобными сладостными мыслями всегда следует наказание в виде какого-нибудь ужасного неотложного случая. На сей раз это был срочный вызов. Медсестры редко им пользуются, и это означает, что они чрезвычайно обеспокоены состоянием пациента, потому-то и просят через коммутатор вызвать врача по имени. Поскольку они не видят необходимости в присутствии всей реанимационной бригады, вызов получает только один врач, которому приходится в одиночку — по крайней мере поначалу — со всем разбираться.

Впервые в жизни я получила срочный вызов. После привычного треска и шума из моего пейджера раздался голос, лишенный каких бы то ни было эмоций: «Доктор Кларк, немедленно в отделение экстренной хирургии. Срочный вызов для доктора Кларк. Пройдите в отделение экстренной хирургии».

Всплеск адреналина тут же подзарядил меня. Буквально за секунду сонный ступор сменился повышенной бдительностью. Я скорей помчалась навстречу ожидавшей меня неотложной ситуации, напрочь позабыв про тараканов. В груди колотилось сердце.

Когда я добралась до отделения, медсестры вовсю занимались делом.

— Пятая палата, — сообщил кто-то, когда я показалась в дверях. — Сильное кровотечение в верхнем отделе ЖКТ.

Мой пульс подскочил. Обильные кровотечения — кровоизлияния — одна из самых быстрых и ухабистых дорог к забвению. Особенно неприятными как для пациентов, так и для врачей являются кровотечения в верхней части желудочно-кишечного тракта, когда кровоточит желудок, рот или соединяющая их трубка — пищевод. Если кровотечение в верхнем отделе ЖКТ слишком интенсивное и обильное, пациента без конца рвет кровью. Бывалые врачи в ординаторской говорили мне, что свой первый раз я не забуду никогда. Это кровотечение, ставшее первым в моей карьере, было очень серьезным.

Обильные кровотечения — кровоизлияния — одна из самых быстрых и ухабистых дорог к забвению. Особенно неприятными как для пациентов, так и для врачей являются кровотечения в верхней части желудочно-кишечного тракта.

Дженнифер Браунли была крошечной, тощей, как щепка, сварливой старушкой за семьдесят, которая не давала покоя всему отделению своими грубыми манерами и постоянными требованиями: то ей подай свежий номер газеты «Телеграф», то отдельную палату, то врача получше, то более опытную медсестру. Как бывает со многими пациентами, хронически злоупотребляющими спиртными напитками, после долгих лет пьянства от ее печени осталась лишь иссохшая фиброзная оболочка, через которую кровь проходила с огромнейшим трудом. Это означало повышенный риск кровотечений по всему телу, а особенно из набухших, выступающих вен пищевода. В то утро, незадолго до восьми часов, одна из этих натянутых до предела вен наконец не выдержала и лопнула.

Распахнув задернутую вокруг кровати штору, я обнаружила трех или четырех медсестер, окруживших миссис Браунли. Та — мертвенно-бледная, в шоковом состоянии — лежала, утопая в собственной крови. Кровь была повсюду: на лице пациентки, на ночной сорочке, на шторах, на простынях. Даже на «Телеграф» попало немного. Никто вас не предупредит, насколько приторным бывает запах большого количества крови. Я словно очутилась в лавке мясника.

— Миссис Браунли, — произнесла я со всей уверенностью, какую смогла изобразить, — не переживайте, мы вам поможем.

После многих лет пьянства у человека печень вся покрывается рубцами и не может справляться со своей работой. Это означает повышенный риск кровотечений по всему телу.

На самом же деле при интенсивном кровотечении — если только не вливать кровь с той же скоростью, с какой она выливается, — пациент, как правило, умирает за одну-две минуты. Но это вовсе не то, что миссис Браунли хотела бы услышать в тот миг. Ее артериальное давление упало настолько, что она начала терять сознание. Времени было в обрез. Медсестры схватили набор для установки самых больших канюль из всех существующих, а моя задача заключалась в том, чтобы ввести их в вены. Сдавив жгут изо всех сил, я попросила кого-то сбегать за кровью первой группы с отрицательным резус-фактором, а также за пакетами с физраствором. Я понимала, что если давление продолжит падать, то у миссис Браунли остановится сердце. Возиться было некогда. К моему мрачному удовлетворению, мне удалось вставить канюлю как раз к появлению ординатора, и мы принялись пакет за пакетом вливать кровь в бессознательную пациентку. Будучи матерым профессионалом, который всякого навидался, ординатор спокойно забрал ее в операционную, чтобы попытаться своими умелыми руками спасти ей жизнь.

Когда миссис Браунли увезли, после нее на полу остался чистый прямоугольник в форме кровати, обрамленный беспорядочными кровавыми отпечатками наших ног. Не прошло и десяти минут после моего прибытия, как пациентку забрал куда более опытный коллега. Таким неожиданным образом закончилась моя смена. Мы все поблагодарили друг друга за слаженные действия, а я заметила у себя в волосах кровь. Совершенно измотанная, я направилась в ординаторскую, сняла окровавленный халат и долго-долго стояла под душем, словно надеясь, что вода смоет с меня ужасы этой ночи.

При интенсивном кровотечении — если только не вливать кровь с той же скоростью, с какой она выливается, — пациент, как правило, умирает за одну-две минуты.

Успев немного насладиться ощущением, что помогла — хотя бы минимально — спасти жизнь человеку, через пару дней я вышла на очередное дежурство, на сей раз в дневную смену. Благодаря стараниям ординатора миссис Браунли восстала из мертвых. Вместе с тем воскрешения далеко не всегда становятся поводом для празднования.

Итак, совершая обход палат, мы во главе с консультантом добрались до кровати миссис Браунли. Этот консультант был тем еще красноречивым обольстителем, вслед которому мечтательно смотрела добрая половина женщин в отделении — как пациенток, так и врачей с медсестрами. Миссис Браунли тоже не устояла перед его чарами.

— Вы просто молодчина, дорогуша, — промурлыкал он. — Мы все так вами довольны!

— Доктор, — улыбнулась миссис Браунли в ответ, став необычайно покладистой, после того как оказалась на волоске на смерти, — вы тоже все молодцы. Все — а вы в первую очередь.

Затем она замолчала, мрачно нахмурив брови, и принялась сверлить меня глазами.

— Погодите. Не вот эта. Эта совсем не молодец. Она просто сучка. Она чертова фашистка. Убирайся отсюда к чертям, ты — грязное фашистское отродье! Убирайся с глаз моих долой, ведьма!

— Что ж, — сказал консультант, покосившись на меня, — полагаю, вам больше не захочется спасать чью-то жизнь. Жду не дождусь, чтобы включить комментарии миссис Браунли в отзывы о вашей работе, Рейчел.

Ухмыльнувшись, я вместе со всеми двинулась к следующему пациенту. Настоящая миссис Браунли снова была с нами — во всей своей злоязычной красе. Крошечная, свирепая и неугомонная — я и подумать не могла, что буду по ней скучать.

* * *

Британская медицина столкнулась с собственным обширным кровоизлиянием. Врачи толпами покидают ряды НСЗ, и их массовый исход явно не идет на пользу пациентам. То же происходит с медсестрами, акушерками, фельдшерами скорой, физиотерапевтами и всеми остальными медработниками. Сегодня в Англии, Уэльсе и Северной Ирландии в общей сложности не хватает порядка 23 000 медсестер, 6000 врачей и 3500 акушерок [11]. Кровь нашей системы здравоохранения — персонал, без чьего рвения НСЗ попросту не может существовать, — стремительно утекает прочь.

Сегодня в Англии, Уэльсе и Северной Ирландии в общей сложности не хватает порядка 23 000 медсестер, 6000 врачей и 3500 акушерок.

Когда кто-нибудь из журналистов указывает на это, в ответ пресс-служба Министерства здравоохранения неизменно ссылается на статистические данные, которые якобы демонстрируют, что при текущем правительстве численность персонала НСЗ стала велика, как никогда раньше. Так, Джереми Хант любит рассказывать про «десять тысяч новых врачей», которых Консервативная партия привела в НСЗ, с тех пор как пришла к власти в 2010 году. Как всегда, однако, дьявол кроется в деталях. Если учесть частично занятых врачей, это число сразу же уменьшится вдвое, а если принять во внимание рост численности населения Великобритании, то никакого увеличения количества врачей на душу населения и вовсе не наблюдается [12]. В данном случае, как и во многих других, с помощью статистики политические деятели стремятся исказить реальность, чтобы скрыть явное несоответствие между количеством медработников и пациентов, очевидное для всех, кто работает в НСЗ.

Вопреки искаженным фактам, которые правительство пытается выдать за действительность, в Великобритании врачей на душу населения меньше, чем почти во всех остальных европейских странах, в том числе в Болгарии, Эстонии и Латвии. Согласно данным ОЭСР[20], на 1000 человек у нас приходится 2,8 врача, тогда как в Греции этот показатель составляет 6,1, в Австрии — 4,8, а в Италии — 4,1 [1]. Хуже того: хотя все вакансии, рассчитанные на вчерашних выпускников медицинских школ, и заняты, согласно статистике самого Министерства здравоохранения, в общей сложности пустует каждое десятое место, которое должны занимать младшие врачи — стажеры. Как результат, из-за дефицита персонала пациенты подвергаются потенциальной опасности. Начиная с 2010 года массовый отток молодых врачей из рядов НСЗ все больше усиливается. Так, в 2011 году почти три четверти врачей после первых двух лет практики продолжали стажироваться в НСЗ. В 2012-м этот показатель снизился до 67 %; в 2013-м — до 64 %; в 2014-м — до 58 %. А в 2015-м, судя по последним данным, лишь 52 % молодых врачей оставались работать в больницах НСЗ, в то время как остальные уезжали за границу, чаще всего в Австралию или Новую Зеландию [13]. Если же говорить об отдельных специальностях, то, например, нехватка стажеров-педиатров достигла критического масштаба: по всей стране пустует каждая пятая вакансия.

Некоторые представители СМИ принялись утверждать, что молодых врачей, решивших повернуться спиной к НСЗ, следует наказать за дерзость, заставив вернуть налогоплательщикам стоимость обучения. Они попытались создать образ безответственных дилетантов, соблазнившихся беззаботным серфингом на Золотом берегу, а не людей, которым пришлось отказаться от любимой работы из-за невыносимых условий труда. И одновременно работники НСЗ изо всех уголков страны в один голос трубят об ужасах, с которыми сталкиваются ежедневно. Важно отметить, что для любого медика, которому не наплевать на безопасность пациентов, все происходящее вокруг перекликается с показаниями персонала больницы Мид-Стафф.

В Великобритании врачей на душу населения меньше, чем почти во всех остальных европейских странах: на 1000 пациентов всего 2,8 врача, тогда как в Греции — 6,1, в Австрии — 4,8, а в Италии — 4,1.

Недавно одна акушерка написала анонимное письмо в местную газету «Эхо Ливерпуля», которое впоследствии приобрело вирусную популярность в социальных сетях. Как и многие другие работники НСЗ, я принялась активно его распространять, потому что оно исключительно точно описывает тяжелые условия, в которых работают сегодня как акушерки, так и медсестры с врачами. Условия, которые правительство всячески приукрашает.

«Я акушерка, и мне хотелось бы умереть» — так начиналось письмо. Дальше автор писала:

«Мне есть за что благодарить судьбу: за дом, за машину, за еду в холодильнике, за любящую семью и стабильную работу. Только вот правда в том, что работа забирает меня всю целиком. Она превратилась в черную дыру, которая разрушает мою жизнь.

В данный момент у меня сорок пациенток, и их число постоянно растет. Таким образом, прямо сейчас я несу личную ответственность в общей сложности за восемьдесят человеческих жизней. Я толком не сплю по ночам. Мне негде заручиться поддержкой и помощью. Я уже и не припомню, сколько смертей мне удалось предотвратить. И я всегда сохраняю невозмутимость, общаясь с родителями детей, которых мне удалось вытащить из цепких лап смерти. Им и невдомек, сколько слез я проливаю, сидя на полу в туалете для персонала.

В какой-то момент британские СМИ попытались создать образ врачей, ушедших из профессии, как безответственных дилетантов, а не людей, которым пришлось отказаться от любимой работы из-за невыносимых условий труда.

Но я привожу себя в порядок, как делают все, и перехожу к следующей паре, к следующим родам, гадая, что они мне принесут. Я боюсь принимать следующие роды, так как еще толком не отошла от предыдущих. Но у нас сейчас такой дефицит персонала, что мне приходится покорно выполнять свои бесчисленные обязанности. Их список все растет, и я знаю, что никогда не доберусь до его конца, как бы ни старалась… Смены тянутся бесконечно. Обычно я даже не устраиваю перерыв на обед, а нередко дорабатываю до конца смены, так ни разу и не сходив в туалет. Акушерки частенько шутят между собой, что у нас чугунные мочевые пузыри. Я такая не одна. Это стало настолько распространенным явлением, что, боюсь, постепенно превращается в норму.

Я чувствую, что не могу выполнять свою работу без угрозы для пациентов, не говоря уже о том, чтобы предоставлять им качественный медицинский уход. Я с трудом влачу свое жалкое существование… Такое ощущение, что я толку воду в ступе. Мои силы на исходе, прилив уносит меня все дальше от берега, и я уже тону» [14].

Похожая ситуация сложилась и в Мид-Стафф. Последствия сокращения кадров оказались для медсестер настолько ужасными, что они написали руководству больницы коллективное анонимное письмо (совершенно напрасно, как выяснилось впоследствии), в котором подчеркнули, что не в состоянии обеспечивать безопасность пациентов с учетом непрестанно растущей рабочей нагрузки.

«Всем отделением мы из последних сил стараемся — хотя временами все равно не получается — оказывать высококачественный медицинский уход, на который рассчитываем и мы сами, и наш траст. И мы требуем отнестись к этой неотложной проблеме максимально серьезно… На последнем собрании зашла речь о том, что персонал необычайно часто берет больничные, причем чаще всего это связано с несчастными случаями. Нас спросили, почему так происходит. Нам кажется, что это точно отражает условия, в которых мы работаем, нереальные требования и отсутствие необходимых ресурсов. Мы все измотаны — как психически, так и физически. Мы по горло сыты битвой с непосильным объемом работы, отсутствием перерывов, задержками и переработками без малейшей передышки. Такие условия небезопасны ни для наших пациентов, ни для нас самих. Как дипломированные медицинские сестры, мы считаем, что наш профессиональный долг — поднять этот вопрос. Мы чувствуем себя поставленными под удар, затравленными и бесправными. Наше отделение больше нам не принадлежит. Временами мы чувствуем себя чуть ли не посмешищем» [9].

Конечно, многие профессии требуют огромного количества времени и самоотдачи. Но когда всего одна твоя маленькая ошибка, мимолетный просчет может стоить человеку жизни, уровень стресса просто зашкаливает.

Этот крик души задевает меня за живое. Противоречивые данные статистики могут быть сухими и скучными, но дефицит персонала НСЗ — проблема не менее болезненная и эмоционально заряженная, чем те, с которыми я сталкивалась за годы работы как журналистом, так и врачом. Разумеется, во многих профессиональных сферах приходится вкалывать не на шутку, но, когда ты изо дня в день с трудом пытаешься справиться с неподъемной нагрузкой, зная, что всего одна маленькая ошибка, мимолетный просчет может стоить человеку жизни, уровень стресса просто зашкаливает.

На одном из своих последних рабочих мест, в 2016 году, я каждое утро заглядывала в отделение, чтобы приветствовать старшую медсестру, которая, изучив список отсутствующих медсестер, пыталась сообразить, как управиться со всеми делами. Она решала, придется ли отказать в приеме некоторым пациентам, несмотря на наличие свободных коек, или же ценой сверхчеловеческих усилий оставшиеся медсестры смогут обеспечить работу всего отделения. Иными словами, в этой игре с нулевой суммой старшая медсестра ежедневно должна была решать, кто сегодня пострадает больше — пациенты или медперсонал? И вот однажды, к моему крайнему изумлению, этот несокрушимый, кажущийся образцом невозмутимости колосс — вне всякого сомнения, сердце и душа нашего отделения — все-таки сломался и разразился слезами. Даже самые стойкие из нас не способны вечно справляться с авралами.

— Вы знаете, что стало для меня последней каплей? — сказала она мне. — Чертова зумба. Ради всего святого! Зумба!

Периодически среди персонала НСЗ устраиваются опросы, которые неизменно выявляют у медработников исключительно низкий моральный дух, в связи с чем правление траста начинает внедрять всяческие инициативы для его поднятия. В 2015 году Саймон Стивен, директор НСЗ Англии, объявил о принятии различных мер по поддержанию морального духа, в том числе предложил проводить занятия по йоге и зумбе, призванные бороться со стрессом. Стоит ли говорить, что наш траст подхватил эту инициативу и порекомендовал нам посещать расслабляющие танцевальные тренировки во время обеденного перерыва. Помимо прочего, всем врачам и медсестрам, у которых имелось свободное время в течение дня — а таких я в нашей больнице не знала ни одного, — предлагались книжные кружки и обеденные прогулки.

— Серьезно? Какой еще, к черту, обеденный перерыв?! — пробормотала старшая медсестра.

Я грустно улыбнулась, прекрасно понимая, о чем она. Только менеджеры и директора, совершенно оторванные от реалий нашей работы, могли предположить, что у нас есть время на подобные занятия — против которых мы, кстати, ничего не имели. Как бы то ни было, такие предложения выглядели оскорблением. Мы нуждались в дополнительном персонале, а не в символических жестах, якобы призванных обеспечить наше «благополучие». К черту йогу, к черту книжные кружки и к черту чертову зумбу.

Я тоже порой бываю склонна к слезам. Недавно, когда я работала в отделении, рассчитанном на трех врачей, внезапно один из нас троих на полгода ушел в отпуск. Стоит ли говорить, что у нашего безденежного траста, который обязался выполнить правительственную программу экономии средств за счет «повышения эффективности труда», и в мыслях не было нанять на это время по контракту еще одного специалиста. В итоге нам с коллегой пришлось взвалить на свои плечи работу трех врачей, невзирая на и без того непомерные нагрузки. Мы выбивались из сил, чувствовали себя паршиво и иногда подвергали пациентов неоправданному риску.

Чтобы поднять дух персонала нашей больницы, руководство рекомендовало заниматься йогой или зумбой в обеденный перерыв и свободное время в течение дня. Вот только ни первого, ни второго почти ни у кого нет.

В таких нечеловеческих условиях наше внимание к деталям не соответствовало — да и не могло соответствовать — стандартам, которых мы сами от себя ожидали. Каждый день мы с коллегой, к собственному стыду, осознавали, что наши пациенты обделены вниманием. В рамках системы, от которой требуют максимального сокращения издержек (а государство рассчитывает, что к 2020 году НСЗ сэкономит за счет «повышения эффективности труда» целых двадцать два миллиарда фунтов), это уже не является чем-то из ряда вон выходящим — это стало нормой. Министры твердят о том, как глубоко их заботит безопасность пациентов, хотя прекрасно осознают, что способность медиков обеспечивать качественный медицинский уход и участливое отношение к пациентам сильно страдает из-за жесткого дефицита человеческих ресурсов. Хотя мы и не можем повлиять на мешающую нам систему здравоохранения, мы все равно отвечаем перед пациентами за то, чтобы она функционировала должным образом. Вот и получается, что крайними оказываемся мы. И если что-то пойдет не так, то можете не сомневаться: наказание понесет отдельный врач или медсестра, а вовсе не политики.

* * *

Голос Дженнифер Миддлтон внезапно сделался тверже.

— То, как они к нему относились, омерзительно. С собаками так не поступают, не то что с людьми.

Ее лицо на мгновение исказилось злостью и напряжением из-за с трудом сдерживаемых слез. В гостиной, которая резко показалась слишком крошечной, чтобы вместить все горе женщины, царила тишина: никто не издавал ни звука. Порой, даже несмотря на яркое освещение и включенную видеокамеру, перестаешь воспринимать телевизионное интервью как часть рабочего процесса и вместе с остальными членами съемочной группы начинаешь завороженно слушать историю. Я ожидала, что откровения Дженнифер будут душераздирающими. Я специально не стала заранее прорабатывать с ней рассказ, понимая, какой эффект неподдельная искренность произведет на зрителей. Покойный муж Дженнифер наблюдал за нами с многочисленных фотографий в рамках, которые стояли на каждом столе, подоконнике и каминной полке. После того как мы внесли в маленькую гостиную громоздкое оборудование для съемок, она начала напоминать пугающе тесный склеп. Я спросила Дженнифер, не хочет ли она сделать паузу, но резким движением запястья она оборвала меня на полуслове и продолжила рассказ.

Порой, несмотря на яркое освещение и включенную видеокамеру, перестаешь воспринимать телевизионное интервью как часть работы и вместе с остальными начинаешь завороженно слушать историю.

Это было в конце девяностых, где-то через год или два после того, как к власти пришли новые лейбористы. Четвертый канал поручил мне снять документальный фильм, отражающий состояние НСЗ. В ту эпоху доступ к медицинским услугам определялся по почтовому индексу. Такая вот адресная лотерея. Уже несколько лет подряд НСЗ получала недостаточное финансирование, и человеку могли предоставить определенные медицинские услуги или отказать в них в зависимости от того, где он жил. Историй о том, как почтовый индекс решал судьбы людей, было в изобилии. Я взяла интервью у женщины с метастатическим раком груди, которая сражалась с местным органом здравоохранения, чтобы тот оплатил ей лекарство, которое она автоматически получила бы бесплатно, если бы жила через дорогу. В Северном Уэльсе я встретилась с мужчиной, который более полутора лет ожидал операции на коронарных артериях, призванной спасти ему жизнь. Он уже перенес два сердечных приступа, а его артерии были настолько забиты холестерином, что даже несколько шагов вызывали невыносимую боль в груди. Трижды он приходил в приемное отделение районной больницы, но каждый раз его отправляли домой, так как из-за отсутствия свободных коек операцию отменяли. Кардиолог предупредил, что еще один сердечный приступ непременно его убьет, но в хирургическом отделении той больницы из-за жесточайшего кадрового кризиса ежедневно отменялись назначенные операции. Только когда этот крепкий на вид мужчина, бывший металлург, расплакался, я осознала, сколько страха таится за его суровой внешностью.

— Всю свою жизнь я платил налоги, — сказал он мне. — И вот теперь я, скорее всего, умру, потому что у НСЗ нет денег на мою операцию. Это неправильно. Это просто не может быть правильно.

Однако сильнее всего меня шокировала история мужа Дженнифер Миддлтон, Дэвида. Ранее в тот год у него диагностировали рак кишечника. После операции по удалению опухоли Дэвиду назначили химиотерапию, сеансы которой были строго распределены по четырехнедельным циклам и должны были продолжаться до тех пор, пока снимок не покажет, что от рака ничего не осталось.

В одной британской больнице был настолько серьезный дефицит средств и кадров, что пациентам с раком регулярно отказывали в процедуре химиотерапии, из-за чего ремиссия так и не наступала.

— В начале химиотерапии он был настроен весьма оптимистично, — сказала Дженнифер. — И я тоже. Мы считали, что рак побежден, а химиотерапия должна помешать ему вновь о себе заявить.

Однако в больнице, где Дэвид проходил курс химиотерапии, их оптимизм мало на что влиял. Отделение онкологии переживало сильнейший дефицит средств и острую нехватку кадров. Почти каждый день на работу выходило недостаточно медсестер и врачей, чтобы ставить капельницы для внутривенного введения лекарственных препаратов, из-за чего многих пациентов, пришедших на процедуры, в итоге разворачивали домой, как бы жестоко это ни звучало.

— Когда такое произошло впервые, — произнесла Дженнифер на камеру, — мы подумали, что, наверное, это единичный случай. Дэвид расстроился, так как знал, что только химия и может одолеть рак. Но, когда медсестра объяснила, что у них в тот день не хватало персонала, нам даже стало их немного жалко. Однако потом это повторилось снова, а потом еще раз. Мы поняли, что здесь это обычное дело. Когда мы с Дэвидом приходили на сеансы химиотерапии, я паниковала каждый раз, когда мимо проходила медсестра. Я думала: «Пожалуйста, не останавливайтесь напротив нас. Пусть сегодня это будет не он, пожалуйста, только не он». Все остальные были точно такие же, они тоже думали: «Пожалуйста, дайте мне пройти химию. Не отправляйте меня домой». Так происходило постоянно. Это было отвратительно.

Один консультант-онколог, работавший в той больнице, так сильно переживал из-за всей этой ситуации, что согласился на конфиденциальную беседу со мной. Он объяснил, что в больнице значительно сократили штат, и, как бы ни старались оставшиеся врачи и медсестры, они были не в состоянии обеспечить всем пациентам качественное лечение.

— Вы должны понять, — подчеркнул он, — это не просто пугает пациентов. Это может понизить их шансы на выживание. Когда химиотерапия не проводится точно по расписанию, то нет никаких гарантий, что она даст результат. Вполне вероятно, эти задержки способствовали гибели пациентов.

— Но почему тогда не сократили число пациентов, чтобы оно соответствовало числу персонала? — спросила я.

— Чиновники рассчитывает, что мы справимся, — ответил он. — Они ничего не хотят знать о том, что мы отправляем пациентов домой. Их ни капли не интересует все, что мы пытаемся им объяснить.

Через несколько месяцев после начала химиотерапии рак дал рецидив и появились метастазы, вызывая все более мучительные и унижающие человеческое достоинство симптомы, а вскоре Дэвид умер.

— Я никогда не узнаю, могло ли все закончиться по-другому, — сказала его жена. — Возможно, у него был шанс выжить. Но они обращались с ним, как с дерьмом, и я никогда их за это не прощу.

Узнав о том, как одна больница отказывала в химиотерапии пациентам из-за нехватки персонала, мне так хотелось обнародовать эту историю и призвать всех к ответу, что я и не подумала посмотреть на ситуацию глазами врачей.

Мне так хотелось обнародовать эту историю, чтобы руководство больницы призвали к публичному ответу, что даже в голову не пришло взглянуть на ситуацию глазами медсестер. Кроме того, оглядываясь назад, я понимаю, что недостаточно постаралась разобраться в том, как внешние ограничения бюджета приводят к нехватке персонала, не оставляя больнице возможности хоть как-то повлиять на происходящее. Сейчас, когда я сама стала врачом, меня передергивает от одной только мысли о том, как можно работать в столь тяжелых для психики условиях. Представьте, что вы сознательно решили специализироваться на онкологии. Вы захотели посвятить себя заботе о людях, терзаемых болезнью, которую, как никакую другую, окружают всевозможные страхи и табу. И вот теперь каждый раз, приходя утром на работу, вы видите перекошенные страхом лица пациентов, столпившихся в зале ожидания, и прекрасно отдаете себе отчет, что некоторых из них придется отправить домой. И они тоже это понимают. Возможно, как и пациенты, вы начинаете про себя молиться: «Умоляю, пусть им об этом сообщит кто-нибудь другой, пусть старшая сестра выберет не меня. Только не сегодня, только не снова». Но вы хорошо ладите с людьми, поэтому именно вам в очередной раз поручают самую грязную работу. Вы идете по коридору, ощущая на себе давление каждой пары глаз, преследующих вас. Пациенты точно знают, что их ждет, если вы остановитесь напротив них. Когда вы приближаетесь к первому пациенту из списка — к пожилому джентльмену, истощенному раком, — чтобы сообщить плохие новости, глаза его жены наполняются слезами еще до того, как вы успеваете произнести хоть слово. Они уже столько раз через это проходили.

— Мне очень жаль, — начинаете вы, а она всхлипывает все громче и громче. — Сегодня у нас недостаточно персонала, и я боюсь, что мы вынуждены попросить вас прийти завтра. Будем надеяться, что выйдет больше медсестер.

Пока они забирают пальто, чтобы уйти, так и не получив лекарств, как уже бывало много раз, вы принимаетесь рыскать глазами по комнате в поисках следующего пациента из списка, в глубине души сгорая со стыда.

* * *

Когда с пациентом, обратившимся в учреждение НСЗ, происходит нечто недопустимое, этому не может быть оправданий. Однако отсюда вовсе не обязательно следует, что люди, чьи действия или бездействие непосредственно нанесли больному вред или стали причиной жестокого обращения с ним, несут вину за свое поведение. Порой врачи и медсестры, старающиеся добросовестно выполнять свои обязанности, оказываются в плену у системы, точно так же как пациенты, страдающие от некачественного медицинского ухода. Когда наносишь вред пациентам либо не можешь его предотвратить, это причиняет особые, ни с чем не сравнимые страдания, ведь ты же всегда хотел лечить, помогать людям.

Врачи в Британии уходят из профессии, потому что не хотят быть жалкой тенью того врача или медсестры, которыми когда-то мечтали стать, не хотят подводить себя, подводить пациентов, отказываться от своих принципов.

Злость Дженнифер Миддлтон на врачей и медсестер, которые обращались с ее мужем «как с дерьмом», вполне можно понять. Вместе с тем в каком-то смысле их работодатели относились к врачам и медсестрам не лучше, вынуждая их смотреть в глаза пациентам, которых подвели не они сами, а разваливающаяся на части система. Даже степень вины больничного руководства находится под большим вопросом. Если бюджета больницы, размер которого устанавливается на самых верхах НСЗ в угоду политическим приоритетам правительства, оказывается недостаточно для удовлетворения потребностей пациентов, то все, начиная с главного врача, вынуждены участвовать в предоставлении медицинских услуг, не соответствующих общепринятым стандартам качества.

Неудивительно, что медсестры и врачи один за другим покидают НСЗ. Альтернатива для них — деморализованных, бесправных и постоянно измотанных — еще более удручающая. Разочарование в своей профессии, ожесточенность, безразличие, стресс — они больше не хотят быть жалкой тенью того врача или медсестры, которыми когда-то мечтали стать, не хотят подводить себя, подводить пациентов, отказываться от своих принципов, идти на поводу у ситуации до тех пор, пока окончательно не сломаешься. Лучше уж уйти, пока еще можешь, пока еще сохранил человеческое достоинство. Как крысы с «Титаника», персонал НСЗ бежит из чувства самосохранения. Мы огорчаемся по поводу каждого ушедшего от нас достойного коллеги, жалея о потерянных ценных кадрах, но в душе при этом втайне им завидуем.

В 2016 году в Британии десятки тысяч пациентов более четырех часов просиживали в очереди в отделениях неотложной помощи, более шести недель дожидались так называемой срочной томографии.

В больнице Мид-Стафф, может, все и дошло до крайности, но процессы, которые привели к сложившейся там плачевной ситуации, наблюдаются сейчас в НСЗ повсюду. Так, в нашей больнице персонал, непосредственно работающий с пациентами, прекрасно осознает, что постоянно висит на волоске от катастрофы. Наиболее душераздирающим для меня, журналистки, которая стала врачом, является тот факт, что политики, управляющие НСЗ, в курсе того, что система балансирует на лезвии ножа, но ради собственной выгоды предпочитают не заострять на этом внимания. Бывшему ведущему новостной программы Newsnight на BBC Джереми Паксману ошибочно приписывают авторство фразы «Почему этот лживый ублюдок мне лжет?», которой он якобы начинал каждое интервью. Что касается персонала НСЗ, то мы все чаще и чаще задаем политикам тот же вопрос, только в слегка видоизмененном виде: «Почему этот лживый ублюдок лжет обо мне?» Очевидно, что враждебность и подозрительность не способствуют конструктивному диалогу. Но стоит ли говорить, что наш скептицизм неизбежен, поскольку власти снова и снова красноречиво заверяют общественность, будто НСЗ процветает как никогда, в то время как мы прекрасно знаем, что система с каждым днем все больше загнивает.

Как правило, несоответствие россказней правительства тому, что в действительности происходит в больницах НСЗ, наиболее остро всплывает, когда появляются очередные статистические данные, мрачными красками рисующие успехи этого самого правительства при руководстве НСЗ. Так, например, в начале 2016 года в ответ на самые худшие месячные показатели НСЗ Англии за всю историю президент Сообщества врачей неотложной медицины Марк Холланд не мог не выступить с публичным заявлением. По всей стране десятки тысяч пациентов более четырех часов просиживали в очереди в отделениях неотложной помощи, более шести недель дожидались так называемой срочной томографии и более четырех часов проводили на каталке в коридоре, прежде чем им предоставляли койку в палате. Вспомнив о «стремлении» Джереми Ханта предотвратить одиннадцать тысяч ежегодных смертей, якобы ставших следствием печально известного «эффекта выходных», Холланд отметил, что ежедневная перегруженность больниц достигла чудовищного масштаба, из-за чего жизнь пациентов поставлена под угрозу:

«Правительство, поставившее перед собой похвальную цель уменьшить количество смертей в больницах на одиннадцать тысяч, — сказал он корреспонденту Guardian, — должно понимать, что, когда больницы до отказа забиты больными в переполненных палатах, это неизбежно сказывается на числе смертей, которых можно было бы избежать. Наша способность оказывать неотложную помощь находится на грани кризиса, и нам необходимо, как и в случае с любой другой общественной проблемой, признать наличие этого кризиса и начать что-то с ним делать. Объем тяжелобольных достигает такого уровня, что мы работаем на грани возможностей» [15].

Однако Министерство здравоохранения (как в свое время правление траста больницы Мид-Стафф) отреагировало на выступление Холланда язвительным отрицанием, попутно обвинив его в том, что он раздувает проблемы:

«Это полная чепуха, — заявил представитель пресс-службы министерства, — порочащая репутацию наших больниц и работающего в них персонала, который прекрасно справляется с имеющимися нагрузками» [10].

Очевидно, что главной целевой аудиторией подобных опровержений являются не врачи, которые прекрасно знают, как обстоят дела в действительности, а избиратели, которых нужно любой ценой успокоить, убедив в том, что система здравоохранения страны находится в надежных руках правительства. Увы, побочный эффект такой политики заключается в том, что второстепенная аудитория — врачи и медсестры, своими потом и кровью удерживающие НСЗ на плаву, — начинают закипать из-за недовольства условиями труда и осознания собственного бессилия.

Когда больницы до отказа забиты больными в переполненных палатах, это неизбежно сказывается на числе смертей, которых можно было бы избежать.

В 2014 году был опубликован двухтомный официальный ответ на ситуацию, сложившуюся в Мид-Стафф, в котором правительство давало решительную клятву, что «больше никогда не допустит, чтобы финансы ставились на первое место в ущерб качеству медицинской помощи» [16]. Медики оценили иронию, когда позже в тот же год вышел в свет обзор перспектив дальнейшего развития НСЗ Англии на ближайшие пять лет, согласно которому, в случае если финансирование и загруженность НСЗ останутся на прежнем уровне, долг службы здравоохранения к 2020 году составит 30 миллиардов фунтов [17]. Государство, выделившее не более восьми миллиардов для компенсации этого дефицита, фактически обрекло НСЗ на самое драконовское сокращение расходов в ее истории. Мне, как человеку, работающему на передовой НСЗ, яснее ясного: безопасность пациентов вовсе не ставится превыше финансов. Более того, поскольку эти понятия тесно взаимосвязаны, с любыми сокращениями бюджета риск неизбежно повышается. Правительство решило вывернуть систему наизнанку. Персонал и трасты обязаны оказывать первоклассную медицинскую помощь, несмотря на то что им отказывают в необходимых для этого ресурсах.

После того что произошло в больнице Мид-Стафф, правительство освоило новую мантру — откровенность. По словам Джереми Ханта, подхватившего эту идею вслед за сэром Робертом Фрэнсисом, храбрые голоса персонала, не ставшего держать язык за зубами, не следует оставлять без внимания. И тем не менее, когда этот персонал ставит под сомнение возможность того, что при навязываемых мерах экономии удастся и дальше соблюдать стандарты безопасности за счет «повышения эффективности труда», от него пренебрежительно отмахиваются. «Мистер Хант, — хочет закричать врач во мне, — если сэкономленные десять миллионов фунтов способны привести к трагедии наподобие той, что мы наблюдали в Мид-Стафф, то как ваши министерские поджилки не трясутся от страха, когда вы собираетесь лишить британские больницы суммы в две тысячи раз большей? Как вообще в таком случае ваше правительство может серьезно утверждать, что его волнует безопасность пациентов?»

Врачи и медсестры изо всех сил стараются работать добросовестно в рамках системы, которой управляют политики, предпочитающие отмахиваться от беспокойства медиков по поводу безопасности пациентов.

В конце концов, больше всего деморализует то, что врачи и медсестры изо всех сил стараются работать добросовестно в рамках системы, которой управляют политики, предпочитающие отмахиваться от беспокойства медиков по поводу безопасности пациентов. В таких условиях нам все сложнее оставаться неравнодушными.

— С меня хватит, — заявила в один прекрасный день моя подруга Ханна. — Я больше так не могу.

Мы вместе проучились три года в медицинской школе, а потом два года бок о бок проработали в больнице. За это время из замечательной студентки она превратилась в замечательного врача — из тех, которым люди с радостью доверяют заботу о своих близких. В последнее время она торчала в одной больнице в отдаленном районе, где нехватка персонала была крайне велика, вследствие чего траст заставлял ее постоянно работать за двоих. Человек не робкого десятка, она не стала этого терпеть.

— Я тысячи раз говорила начальству, что люди будут умирать, — сказала она мне. — Я не могу гарантировать пациентам безопасность, когда таскаю с собой два пейджера и отвечаю за двойное число больных. Но всем плевать. Порой я чувствую себя как на войне. Никто не желает ничего слушать.

Мысль о том, что Ханна может распрощаться с профессией, которую когда-то так горячо любила, вызвала у меня прилив грусти. Я попыталась уговорить ее остаться.

— Рэйч, — ответила она, — ты не понимаешь. Если я продолжу в том же духе, то просто не выдержу. Я не могу и дальше отдавать НСЗ свою жизнь и душу в ситуации, когда приходится плыть против течения, чтобы выполнять свою работу добросовестно. Когда управляющим насрать, все политики лицемеры, а Daily Mail каждую неделю поливает меня грязью. С какой стати все это терпеть? Система рушится на глазах. Работодатель не помогает, а только мешает мне работать, и я это ненавижу.

В будущем Ханна наверняка стала бы профессором или врачом-новатором, который способствовал бы процветанию британской медицины. НСЗ не может позволить себе потерять ни одного врача или медсестры, не говоря уже о лучших и самых талантливых из них. И тем не менее, вместо того чтобы восполнять дефицит медперсонала, правительство только и делает, что отрицает наличие проблемы. Сэр Роберт Фрэнсис, в отличие от лживых политиков, честно сказал, как нужно реагировать на кадровый кризис: «Если не набрать необходимое число людей в команду самолета, то летать на нем не получится. Нельзя оперировать, когда дежурит недостаточно хирургов, способных проводить операции. Нельзя управлять отделением, когда у тебя недостаточно персонала, чтобы кормить всех пациентов».

Против фактов не попрешь: нам не хватает персонала на всех уровнях. В учреждениях НСЗ работает слишком мало врачей и медсестер, которым приходится управляться со слишком большим числом пациентов, поэтому неудивительно, что все мы боимся повторения истории, произошедшей в больнице Мид-Стафф. Но правительство предпочитает этого не слышать.