Грибник подошел ближе к столу, положил передо мной тонкую папку. Я открыл ее. Внутри оказалось несколько фотокопий каких-то писем, а также густо исписанный убористым почерком самого начальника особого оперативного отдела ОКВ листок.
— Канарис, — начал он негромко, — продолжает свою игру. Однако в последние дни он начал выходить за рамки тех инструкций, которые мы ему дали.
— В каком смысле?
— Он попытался установить контакт с британским резидентом через своего старого связника в Мадриде. По нашей легенде, адмирал должен был передавать им только ту дезинформацию о Пенемюнде, которую мы ему даем, но он попробовал передать нечто иное. Письмо нами перехвачено. В нем упоминается не только производство ракет в Пенемюнде, но и приведены конкретные данные по нашим дальнобойным ракетам.
— Сильно они отличаются от тех цифр, которые вы ему давали?
— Данные хоть и выглядят достоверно, но к реальности имеют мало отношения, — ответил Грибник. — Например, Канарис упоминает ракету с дальностью полета не триста, а пятьсот километров, а производство таковых в Пенемюнде не планируется.
— Зачем он это делает? — удивился я. — Надеется, что британцы сумеют его вытащить?
— Возможно, товарищ маршал, но есть и другое объяснение. Он мог решить, что мы не достаточно ему доверяем и таким маневром попытался продемонстрировать, что его возможности, как агента, существенно шире.
Я задумался. Канарис был опытным разведчиком и прекрасно понимал, что от него требуется, но он также должен был догадываться, что его ценность, как агента, снижается с каждым днем. И потому изыскивал способы остаться в игре.
— Что планируете с ним делать? — спросил я.
— Пока — наблюдать, — ответил Грибник. — Если он перейдет черту, мы его остановим, но если мы пресечем его поползновения прямо сейчас, то потеряем канал на Испанию. А он может пригодиться.
— Вы считаете, Канарис по-прежнему полезен?
— Да, — сказал Грибник. — Чем больше он передает ложной информации, тем больше ему верят. А веря ему, они верят и нам.
Я закурил, глядя в окно.
— Хорошо, — сказал я. — Пусть играет, но если он попытается выйти за пределы нами дозволенные, дайте мне знать. Мы не можем позволить ему ставить нас перед фактом.
— Есть, товарищ маршал.
Фултон, Вестминстер-колледж, штат Миссури. 19 января 1942 года.
Зал, где всего несколько часов назад выступал Черчилль, опустел. Стулья сдвинули к стенам, сцену разобрали, громкоговорители замолкли. Где-то в коридорах еще бродили журналисты и зеваки, но здесь, в небольшой комнате рядом с кабинетом ректора, было тихо.
Горел камин, потрескивали дрова. За окнами мела поземка — настоящая миссурийская метель, которая уже второй день не давала проходу ни поездам, ни автомобилям. Даже аэропорт был закрыт.
Черчилль сидел в кресле у огня, развалившись, со стаканом виски в одной руке и погасшей сигарой в другой. Он выглядел уставшим, но довольным — как человек, который только что произнес самое важное слово в своей жизни.
Напротив, в таком же кресле, сидел Гарри Трумэн, член Сената, уроженец Миссури, который еще утром представлял гостя публике. Теперь Трумэн снял пиджак, расстегнул воротник рубашки, ослабил узел галстука и внимательно слушал.
— Вы видели их лица, Гарри? — спросил отставной премьер-министр, глядя на огонь. — Когда я говорил о «железном занавесе»… Они не знали этого термина. Он никому и в голову не приходил, но все эти люди почувствовали правдивость моих слов.
— Они почувствовали страх, — ответил сенатор от штата Миссури. — И это то, чего вы добивались?
— Я хотел, чтобы они поняли, — сказал Черчилль, — что страх — это не самоцель. Главное — бдительность. Вы знаете, как русские относятся к силе? Я узнал это за время общения с ними. Они уважают только силу. И ничего больше.
Трумэн помолчал, глядя на огонь.
— Сталин будет в ярости, — сказал он.
— Конечно, будет, — усмехнулся бывший глава британского правительства. — Я рассчитываю на это. Если Сталин промолчит, значит, мои слова не достигли цели, но он не промолчит. Он ответит, и мир увидит, кто он есть на самом деле.
— А если он ответит войной?
— Сталин не ответит войной, — уверенно сказал Черчилль. — Он слишком умен для этого. Нет, советский лидер будет действовать через сателлитов, через коммунистические партии, через подрывные группы. Поэтому мы должны действовать сейчас, пока он еще не закрепился в Европе. Мы должны показать Сталину, что мы готовы противостоять его экспансии.
Трумэн подошел к камину, взял кочергу и поправил полено.
— Вы говорите о союзе англоговорящих народов, — сказал он. — Это не всем понравится. Люди устали от войны, они хотят мира. Если я выступлю в Сенате и скажу, что мы должны готовиться к новой войне, меня не поддержат.
— Тогда скажите им, что мы должны готовиться к миру, — ответил отставной премьер-министр. — К такому миру, который не будет зависеть от капризов тиранов. Скажите им, что мы должны быть сильными, чтобы быть свободными.
Член Сената США кивнул, возвращаясь в кресло.
— Вы знаете, сэр Уинстон, когда вы говорили о «железном занавесе», я подумал, что это не метафора. Это реальность. Эти страны — Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния — они больше не свободны. Они под контролем Москвы.
— И это только начало, — сказал Черчилль. — Сталин не остановится на Восточной Европе. Он будет двигаться дальше — в Грецию, в Турцию, на Ближний Восток. И если мы не остановим Сталина сейчас, дальше остановить его будет невозможно.
— Я понимаю, — сказал сенатор. — И все-таки следует действовать осторожно. Если слишком громко заявлять о борьбе с Советами, этим можно расколоть страну. Есть те, кто считает, что мы должны сотрудничать со Сталиным.
— Сотрудничать? — Бывший глава британского правительства хмыкнул. — Мы сотрудничали с ним в сорок первом, а вы, американцы, помогали еще с сорокового. И что из этого вышло? Они взяли все, что могли, и еще больше. Сталин ни с кем не сотрудничает — он берет все, что плохо лежит.
Трумэн усмехнулся.
— Вы всегда так категоричны, сэр Уинстон.
— Я реалист, — ответил Черчилль. — И видел слишком много, чтобы верить в добрые намерения коммунистов.
Они замолчали. В камине прогорали дрова. За окнами все так же мела метель.
— Я подумаю над тем, что вы сказали, — сказал наконец член Сената, — но если мы решим действовать, мы должны быть осторожны. Мы не можем позволить себе ошибок.
— Ошибок не будет, — ответил Черчилль. — Если мы будем действовать сообща.
Он поднялся, протянул руку.
— Я уезжаю завтра утром. А вы, мой друг, подумайте над моими словами…
Гарри Трумэн пожал его руку.
— Спасибо, сэр Уинстон. Я сделаю все возможное, чтобы сказанное вами не пропало даром.
Отставной премьер-министр кивнул и вышел, оставив собеседника наедине со своими мыслями. Член Сената США некоторое время сидел неподвижно, глядя на пламя, думая о том, что только президент может позволить себе действовать в указанном гостем направлении.
Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 4. 20 января 1942 года.
В камере было холодно. Следователь по особо важным делам, полковник госбезопасности Семенов, сидел за столом, не торопливо раскуривая папиросу. Напротив него, на жестком табурете, ерзал бывший рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс.
Геббельс был бледен, под глазами у него набрякли мешки. Он осунулся и казался совсем маленьким в своей тюремной одежде. Семенов посмотрел на него, выпустил дым в потолок и начал медленно, почти спокойно.
— Подследственный Геббельс, — сказал он, — вы знаете, почему вы здесь. Вы являетесь подозреваемым по делу о многочисленных нацистских преступлений, но мы должны разобраться и с остальными вашими делами.
Бывший министр имперской пропаганды молчал, опустив голову. В голове его крутились собственные речи, в которых он рассказывал о зверствах большевиков, абсолютно вымышленных, вернее, высосанных из пальца, как и вся пропаганда в гитлеровской Германии.
— Мне нужна информация о финансах вашего министерства, — продолжал полковник госбезопасности. — Где деньги, которые шли на пропаганду? Номера счетов? Какие банки и иные финансовые структуры вы использовали?
Геббельс поднял голову, посмотрел на следователя испуганным взглядом. Такого поворота он явно не ожидал. Поневоле вспомнилась беседа с маршалом Жуковым, который вел себя куда интеллигентнее этого чекиста.
— Это государственная тайна, — ответил бывший министр.
— Вы больше не в Третьем Рейхе, — сказал Семенов. — Вы находитесь под следствием на территории СССР, и обязаны сообщать обо всем, что интересует следствие.
Он взял папку с документами, лежащую на столе, и открыл ее, чтобы Геббельс мог видеть. Внутри лежали выдержки из банковских отчетов и платежных поручений. Понятно, что это была лишь небольшая часть.
— Нам известно о ваших счетах в Швейцарии, — сказал полковник госбезопасности. — Мы знаем, что через министерство проходили миллионы рейхсмарок. Известно нам и о ваших личных вкладах в банках. Если вы не дадите нам полной информации, это будет расцениваться нами как нежелание сотрудничать со следствием.
Геббельс спал с лица еще больше.
— Я не знаю, о чем вы говорите, — попытался возразить он. — Все деньги были направлены на пропаганду и поддержку режима.
— Вы лжете, — ответил Семенов. — Мы нашли счета, на которых хранятся ваши личные средства. Счета в Швейцарии и Швеции. Ваша жена Магда также имела доступ к этим деньгам. Мы можем проверить все, но я предлагаю вам сотрудничать, чтобы вы могли смягчить свою участь.
— Я скажу, — сказал наконец бывший министр имперской пропаганды. — У меня есть сведения о счетах и о некоторых активах министерства, которые были переведены в нейтральные страны, но я хочу получить гарантии для моей семьи.
— Гарантии будут, если информация окажется полезной, — сказал следователь. — Но если вы попытаетесь нас обмануть, вы и ваша семья будете отвечать по советским законам, без всяких скидок.
— Я расскажу все, что знаю, — поспешил заверить его Геббельс.
Семенов откинулся на спинку стула. Цель была достигнута. Берия будет доволен. Допрос продолжался еще больше часа, и в конце него полковник госбезопасности знал о счетах и активах министерства пропаганды больше, чем кто-либо другой до него.
Теперь оставалось только проверить информацию и использовать ее для изъятия наличных средств и других активов из мест хранения. Сделать это будет не просто, но этим придется заниматься другим сотрудникам НКГБ.
Когда Геббельса увели, Семенов сделал пометку в блокноте: «Геббельс дал показания о счетах министерства пропаганды в Швейцарии, Швеции и Германии. Необходимо проверить через оперативные каналы».
Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии, кабинет начальника ООО. 21 января 1942 года.
Грибник работал за своим столом, когда вошел адъютант с папкой в руках. Он открыл ее, вынул листок и протянул начальнику, доложив:
— Товарищ майор государственной безопасности, шифровка из Москвы. Гриф «Совершенно секретно».
Начальник ООО взял у него листок, прочитал: «Особому отделу ОКС. На основании показаний подследственного Геббельса, провести операцию по изъятию активов Министерства народного просвещения и пропаганды бывшего рейха. Координаты объектов и коды доступа прилагаются. Исполнить в срок до 1 февраля. Исполнитель — начальник ООО, майор госбезопасности Грибник. Берия».
Майор госбезопасности перечитал текст дважды, отметил координаты и коды доступа, которые были приложены к шифровке. Поднял глаза на адъютанта. Тот, хоть и стоял навытяжку, казалось встал еще прямее.
— Срочно вызвать старшего лейтенанта Кравцова, — приказал Грибник.
— Есть, товарищ майор государственной безопасности.
Через час Грибник собрал группу в конференц-зале. Кроме старшего лейтенанта Кравцова, командира штурмовой группы и его бойцов, присутствовали два сапера и представитель финчасти Главного штаба ОКС для описи изъятого.
— Товарищи, — начал Грибник, — руководством перед нами поставлена задача изъять средства, принадлежавшие Министерству народного просвещения и пропаганды бывшего рейха. Согласно показаниям подследственного Геббельса, часть ценностей находится в двух банковских хранилищах в Берлине и одном загородном замке под Потсдамом. — Он развернул карту, указал на точки. — Первый объект — банк на Унтер-ден-Линден. Второй находится в районе Шарлоттенбурга. Третий — это замок в окрестностях Потсдама.
— Можно вопрос, товарищ майор госбезопасности? — спросил старший лейтенант.
— Задавайте.
— Кто охраняет объекты?
— В банках — обычная охрана, не более пяти сотрудников народной полиции на объект. Замок охраняют бойцы ВВ НКВД. И первые и вторые пропустят нас беспрепятственно. Хранилища вскроем с помощью специалистов.
— Простите, товарищ начальник особого оперативного отдела, — проговорил Кравцов. — Для чего тогда нужна группа захвата?
— Вы, товарищ старший лейтенант, нужны на случай оставленных фрицами сюрпризов.
— Ясно, товарищ майор государственной безопасности. Когда выступаем?
— Сегодня в двадцать три часа. Еще вопросы?
Больше вопросов не было.
— Выполняйте.
Группа разошлась, чтобы готовиться к операции. Грибник остался в кабинете. Не выезжать же ему по каждому поводу. Он еще раз просмотрел переданные из центра данные, отметил маршруты и время прохождения.
За час до полуночи группа захвата выдвинулась к объектам, чтобы выполнить приказ, поступивший от самого наркома государственной безопасности. Приказ не распространялся на все активы, хранящиеся в банке, только на те, что принадлежали нацистским бонзам.
Операция на Унтер-ден-Линден прошла без единого выстрела. Охрана банка была предупреждена заранее и потому, проверив у прибывших документы, без спора допустила их к хранилищу.
Специалисты, входившие в состав группы, вскрыли его. Саперы проверили на предмет минирования. Все было чисто. Внутри находились ящики с золотом, слитками серебра и мешками с иностранной валютой.
Старший лейтенант Кравцов лично проверил каждый ящик, сверяя с описью, которая хранилась тут же. Ему помогали бойцы и сотрудник финчасти, который должен был сопроводить ценности до места их хранения.
— Все соответствует описи, товарищ майор госбезопасности, — доложил он начальнику особого оперативного отдела по телефону.
— Грузите и вывозите в Главный штаб, — приказал Грибник.
Через сорок минут колонна грузовиков, сопровождаемая бронетранспортерами, выдвинулась к следующему объекту. В Шарлоттенбурге тоже все прошло гладко. Охрана без сопротивления допустила их к хранилищу.
В нем не было ценностей в обычном смысле этого слова, но все эти документы, кинопленка и прочие архивные материалы на иных весах могли перевесить золото и платину. Поэтому опись проводить не стали.
— Содержимое этих ящиков требует более тщательной проверки, — сказал, выслушав доклад старшего лейтенанта, начальник особого оперативного отдела.
К полуночи группа уже двигалась к Потсдаму. Въездные ворота замка были открыты. Внутри, в подвалах, хранились ящики с произведениями искусства, антиквариатом и личными архивами министров нацистской Германии.
Группа Кравцова рассредоточилась по подвалам замка. Старший лейтенант лично проверял каждую дверь, каждый коридор, ведущий вниз. За ним следовало шестеро автоматчиков, саперы и сотрудник финчасти с описными книгами.
Они уже нашли первую партию ящиков — с манускриптами и инкунабулами. Упакованы раритеты были аккуратно и тщательно промаркированы. Однако то, что группа искала, лежало дальше — в центральном хранилище, о котором говорилось в показаниях Геббельса.
И вот здесь начались проблемы. Кравцов первым услышал шаги — нечеткие, торопливые. Кто-то бежал по коридору, но не от них, а к ним. Старший лейтенант поднял руку, приказывая группе замереть. Автоматчики прижались к стенам.
— Тихо, — сказал он.
Из темноты, из-за поворота, выскочило четверо — двое в черных куртках, двое в униформе, похожей на форму люфтваффе. У всех автоматы. Они явно не ждали встречи — бежали к выходу, но, увидев группу Кравцова, замерли на мгновение.
— Halt! — крикнул старший лейтенант.
В ответ немцы открыли огонь. Бойцы Кравцова ответили. В тесном подвале треск выстрелов был оглушающим. Пули рикошетили от стен, крошили камень, разбивали старую плитку. Один из бойцов старшего лейтенанта вскрикнул и осел на пол.
— Огонь на поражение! — рявкнул Кравцов, бросаясь вперед.
Фрицы бросились бежать, отстреливаясь на ходу, но двое тут же рухнули, как подкошенные. Остальные рванули со всех ног. Автоматчики преследовали их по запутанным коридорам. Те пытались уйти вглубь замка, через боковые переходы.
Чтобы оторваться, немцы разделились, но один из них сразу забежал в тупик и, поняв, что не уйдет, бросил оружие, поднял руки. Второй упал, раненный в ногу. Все было кончено. Старший лейтенант приказал:
— Связать этого. Раненого перевяжите.
Двое из открывших пальбу были убиты, один ранен. Из бойцов группы Кравцова — один погиб и один получил ранение. Старший лейтенант подошел к пленному, наклонился, разглядывая его лицо.
— Кто такие? — спросил он. — Отвечайте.
Пленный молчал, злобно сверля глазенками русского офицера.
— Вы стреляли по представителям Красной Армии, — сказал Кравцов, — так что будете переданы законным властям Германской Демократической Республики. — Он кивнул своим бойцам: — Этого взять с собой. Отправим в штаб — там разберутся. Раненых в госпиталь.
Остальная группа добралась до центрального хранилища. Замок был открыт — видимо, те, кто напал на бойцов Кравцова, успели взломать его. Что-то успели вытащить в коридор, но внезапное появление старшего лейтенанта и его людей вспугнуло расхитителей.
Кравцов первым делом приказал вскрыть те ящики, что стояли в коридоре. Саперы проверили их на предмет растяжек и мин-ловушек. Убедившись, что сюрпризов нет, один из саперов подцепил ломиком крышку.
Раздался скрип выдираемых из дерева гвоздей. Боец снял крышку, отставил ее в сторону, потом присел на корточки и аккуратно отогнул плотную вощеную бумагу, в которую было завернуто содержимое, и удивленно присвистнул.