Кравцов наклонился над ящиком. Вощеная бумага была аккуратно развернута, и в свете тусклого карманного фонарика перед ним предстали сотни золотых зубных коронок. Они лежали ровными рядами, в специальных ложементах, как ювелирные изделия.

Вот только это были не ювелирные изделия. Старший лейтенант знал, откуда они взялись, хотя самому ему не пришлось освобождать концлагеря. И от этого знания к горлу его подступила тошнота. Он отступил на шаг, словно ящик мог взорваться.

— Закрой, — приказал саперу.

Сержант глянул на него с недоумением, но подчинился. Деревянная крышка с глухим стуком легла на место. Кравцов подошел к следующему ящику, стоявшему рядом, открыл его. Внутри, в такой же вощеной бумаге, лежали столовые приборы, вилки и ложки.

В третьем ящике оказались слитки серебра и опять коронки. И в четвертом — тоже, да еще золотые обручальные кольца, простые и с камушками, широкие и тоненькие. В пятом снова коронки и снова обручальные кольца.

— Господи, — прошептал сотрудник финчасти. — Сколько же их здесь?

Никто ему не ответил. Стояла тишина, нарушаемая лишь редкими каплями воды, падающими со свода подвала. Старший лейтенант выпрямился, обвел взглядом подземелье. В нем были десятки ящиков.

И в каждом из них могло быть одно и то же — либо зубные коронки и обручальные кольца, снятые с убитых, либо столовое серебро, которое выгребли из семейных буфетов, либо документы, которые могли пролить свет на то, как именно все это собиралось.

— Передай начальнику особого оперативного отдела, — сказал Кравцов радисту. — Обнаружены золотые зубные коронки и украшения, предположительно, конфискованные у заключенных концлагерей.

Радист кивнул и принялся настраивать аппаратуру. Через несколько минут в наушниках, которые он протянул командиру группы, раздался голос Грибника.

— Информация принята, — сказал тот. — Погрузку пока не начинайте. Я выезжаю. Ждите.

Майор государственной безопасности прибыл через час. Когда он вошел в подвал и увидел ящики, выражение его лица не изменилось. Грибник подошел к одному из них и приказал открыть. Посмотрел, затем сказал:

— Что ж, тем хуже для них. Это будет еще одним доказательством вины всех этих Борманов и Риббентропов.

И отдал приказ опечатать ящики с коронками и другими ценностями, принадлежавшими частным лицам, отдельно. Когда все, что было найдено в замке, было описано и подготовлено к отправке, майор госбезопасности вызвал усиленную охрану.

Он понял, что для недобитков найденное золото и серебро имело не только сугубо материальное значение. Многие из тех, кто сидел сейчас за решеткой, ожидая решения своей участи, и те, кто пока оставался в бегах, хотели были избавиться от этих улик.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 22 января 1942 года.

Утро было серым. За окном, на заснеженной площади, копошились люди — разбирали завалы, сгребали снег, тащили дрова. Жизнь возвращалась в Берлин, но в кабинете было тихо. Я сидел за столом, просматривая утренние сводки, когда вошел Грибник.

Вид у него был такой, будто он не спал вторые сутки. Я это сразу заметил и отложил бумаги, приготовившись слушать.

— Товарищ маршал, — сказал он, — разрешите доложить о результатах операции по изъятию ценностей в трех хранилищах, а особенно о том, что обнаружено в замке под Потсдамом.

— Докладывайте.

Он коротко пересказал ход операции. О том, как вскрыли хранилища, описали содержимое ящиков, погрузили в грузовики, как наткнулись на неизвестных, что проникли в замок без ведома охраны.

— Из немцев убиты двое. В группе Кравцова один погибший. Раненых — двое. Один немец и один наш. Одного из нападавших взяли невредимым. Сидит сейчас в подвале.

— Что было в ящиках?

— Разное, полную опись я приложу к рапорту, — сказал Грибник, — но вот в замке, помимо антиквариата и прочего оказались ящики с зубными коронками.

— С зубными коронками? — переспросил я.

— Да, товарищ командующий. Сотни если не тысячи зубных коронок, явно снятых с заключенных в концлагерях. Упакованы с немецкой аккуратностью. А еще много обручальных колец и столовое серебро.

Для меня это не было новостью. В прошлой жизни я видел кадры фронтовой кинохроники, снятой концлагерях, знал и о «зондеркомандах», и о том, как нацисты грабили и убивали евреев, цыган, славян, всех, кого они считали неполноценными.

В этой версии реальности, благодаря нашему стремительному натиску и продвижению, удалось избежать многих жертв, но концентрационные лагеря все-таки существовали и не один год. С тем же результатом.

— Где сейчас ящики с этим… грузом?

— Здесь, в Главном штабе, под охраной, товарищ командующий, — сообщил начальник особого оперативного отдела. — Я распорядился опечатать их и сложить отдельно. Это будет вещественное доказательство на суде.

— Хорошо, — сказал я. — А что говорит пленный?

— Пленный пока молчит, но, думаю, что он из бывших эсэсовцев. Он и его подельники знали, что ищут, и пытались вывезти именно эти ящики.

— Я хочу поговорить с ним сам, — сказал я.

Грибник удивленно поднял бровь.

— Простите, товарищ маршал, но мы можем допросить его и без вас.

— Может быть, — ответил я. — И все же я хочу посмотреть ему в глаза. Я хочу знать, кто были эти люди и на кого работали.

Через двадцать минут в кабинет ввели пленного. Он был невысоким, коренастым, с коротко стриженой головой и глубоко посаженными глазами. Руки его были скованы за спиной. Форма без знаков различия была порвана, на лице алела ссадина.

— Садитесь, — сказал я.

Майор госбезопасности перевел, но фриц остался стоять. Я кивнул Грибнику и тот схватив пленного за плечи насильно усадил его на стул. Я неторопливо открыл коробку «Казбека», вынул папиросу. Подкурил. Немец голодными глазами следил как я затягиваюсь.

— Вы знаете, кто я? — спросил я.

Он кивнул.

— Тогда вы знаете, что я не стану тратить время на угрозы. Вы расскажете мне, кто вы, кто вас послал и что вы искали в замке. Если вы скажете правду, возможно, ваша участь будет смягчена. Если нет — вы отправитесь в Москву, где с вами поговорят люди, которые умеют развязывать языки.

Он молчал. Я дал ему время подумать. Потом повторил:

— Кто вы такие и что делали в замке?

Пленный смотрел в пол. Его губы дрожали.

— Я ничего не знаю, — сказал он наконец. — Я думал, что замок заброшен и прятался там.

— Начало положено, — откликнулся я. — Теперь назовите свое имя и звание.

Фриц угрюмо засопел. Я кивнул майору госбезопасности и тот снял с него наручники. Пока пленный растирал запястья, я достал еще одну папиросу. Грибник взял ее у меня сунул в губы фрицу и щелкнул зажигалкой. Затянувшись, тот поблагодарил, затем сказал:

— Я Гюнтер Хаас, шарфюрер СС… Был.

— Вы по собственной воле проникли в хранилище замка?

— Нет, меня, как еще трех парней, одного из моего же батальона, а остальных из люфтваффе, наняли. Сказали, что нужно вывезти ящики из замка и доставить в определенное место.

— Кто нанял?

— Я не знаю его имени. Он передал приказ через посредника.

— Где находится этот посредник?

— Здесь, в Берлине, но я не знаю адреса.

Я посмотрел на него. Похоже, этот Хаас не врал. Обычное дело. Мелкий эсэсовец, оставшийся не удел, искал не обременительный заработок. И нашел. На свою арийскую голову. Теперь, осознав свое положение, выложит все, что знает. Да только знает он немного.

— Как вы должны были вывезти ящики из Потсдама? — спросил я.

— Сначала — на «Хорьхе», потом — на «Шторьхе». Парень, которого ваши люди ранили, Кунц Зайдель, обер-лейтенант люфтваффе.

Переглянувшись с начальником особого оперативного отдела, я спросил.

— Вы хотите сказать, Хаас, что все эти ящики вы собирались переправить на «Шторьхе»?

— Зачем, все, — пожав плечами, сказал тот. — Только ящик с особой маркировкой.

— Какой?

— Я не знаю. Только обер-лейтенант Зайдель в курсе.

— Уведите его.

Когда пленного увели, я обратился к красноречиво молчащему Грибнику.

— Вы все поняли, товарищ майор государственной безопасности?

— Да, товарищ командующий.

— Действуйте!

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии. 22 января 1942 года.

Грибник спустился в помещение, где поместили раненого немца. Запах хлорки, крови и йода ударил в нос. В углу на койке лежал обер-лейтенант Кунц Зайдель. Лицо его было белым, как известка, на ноге — окровавленная повязка.

Медсестра только что сделала ему перевязку и собирала грязные бинты. При виде майора госбезопасности она вытянулась было по стойке мирно, но Грибник махнул рукой, велев продолжать.

— Оставьте нас, — сказал он девушке, когда та собрала все свои инструменты и медикаменты.

Медсестра вышла. Начальник особого оперативного отдела сел на табурет напротив раненого. Фриц смотрел на него с ненавистью, но в глазах его уже не было прежней арийской самоуверенности.

— Обер-лейтенант Зайдель, — начал Грибник, — я майор государственной безопасности. У меня есть к вам несколько вопросов.

— Мне нечего сообщить, — ответил тот.

— Есть, — не согласился начальник особого оперативного отдела. — Гюнтер Хаас уже рассказал, кто вы и чем занимались в замке.

— Проклятый предатель. Я всегда говорил, что эсэсовцы слабаки.

— Это ваши проблемы. Меня интересует другое. Какой ящик вы должны были вывезти?

Зайдель заткнулся. Заерзал на койке, но одну рука его была прикована к спинке, а нога ранена, так что при всем желании он не мог встать и разобраться с большевиком, который его допрашивал. Грибник ждал.

— У нас есть показания Хааса, — сказал он, когда немецкий летчик выдохся. — Он сказал, что ящик имел особую маркировку. Какую?

Фриц отвел взгляд. Грибник видел, как нацистский фанатизм борется в нем с желанием остаться в живых. Все равно ведь никто не увидит, как умирает верный солдат фюрера и старенькая мама не узнает, что стало с ее Кунцем.

— От этого зависит ваша жизнь, — сказал майор госбезопасности, подливая масла в огонь. — Если вы скажете правду, у суда появится аргумент для смягчения вашей участи. Если нет, пеняйте на себя.

Зайдель продержался еще несколько секунд, потом еле слышно сказал:

— На ящике была красная полоса. Диагональная. И буквы «RK» — Reichskanzlei.

— Что в нем?

— Я не знаю. Мне приказали только вывезти его.

— Куда?

— В Баварию. Сесть на заброшенный аэродром возле Мюнхена. Там меня должны были встретить.

— Кто?

— Не знаю. Я только выполнял приказ.

— Координаты аэродрома?

Летчик назвал.

— Вы будете жить, обер-лейтенант, — сказал ему Грибник и добавил: — Если ваши слова подтвердятся.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 22 января 1942 года.

— Товарищ маршал, разрешите доложить, — обратился ко мне начальник особого оперативного отдела.

— Разрешаю. Докладывайте.

— Летчик Кунц Зайдель сообщил на допросе, что его группа пыталась вывезти на заброшенный аэродром возле Мюнхена ящик с маркировкой «RK», — доложил он. — Ящик уже идентифицирован.

— Что в нем?

— Мы не вскрывали, — ответил Грибник, — но у меня есть предложение.

— Слушаю.

— Мы можем довести начатое немцами до конца. Заменить содержимое ящика на какой-нибудь хлам, запечатать, и доставить по координатам, которые сообщил Зайдель. В Баварию, на аэродром под Мюнхеном.

— И что это даст?

— Мы увидим, кому предназначался этот груз. Кто его ждет. И сможем выйти на тех, кто стоит за этой операцией. Те, кто хотел эвакуировать этот ящик, не остановятся. Они будут ждать, а не дождавшись, придумают другой способ изъятия.

Я закурил, обдумывая его слова.

— А если они откроют ящик, который вы привезете?

— Вряд ли откроют, — сказал Грибник. — Наемники не будут проверять груз. Их задача — доставить и получить деньги. А те, кто получит ящик, узнают, что внутри, уже потом, когда будет поздно.

— Кто будет доставлять? — спросил я.

— У нас есть летчик, он знает немецкий. Я полечу с ним.

— Не слишком ли рискованно, товарищ Грибник. Вы вполне можете послать кого-нибудь из своих сотрудников.

— Сотрудников я тоже отправлю, но раньше. Они оцепят аэродром до моего прилета.

— Хорошо, но не подставляйтесь под пулю.

Берлин — Мюнхен. 23 января 1942 года.

Ночь была черной, безлунной. Над летным полем висел сырой и липкий туман, влага которого пробирала до костей. У дальнего ангара, на бетонной площадке, стоял «Fi-156 Storch». Всем своим обликом он оправдывал свое название «Аист».

Грибник подошел к самолету, обошел его, проверяя, все ли на месте. Топливо было залито, масло проверено, бортовая документация оформлена по всем правилам. На фюзеляже полузатертые опознавательные знаки люфтваффе, те самые, что были на машине Зайделя. Без них не было бы смысла лететь.

У крыла стоял летчик — капитан Луговой, высокий, худой, белобрысый. Он служил в транспортной авиации, летал на «Ли-2», но на «Шторьхе» тоже летал, вернее на его советской реплике «ОКА-38 'Аист». Еще до войны, в аэроклубе.

— Все готово, товарищ майор, — сказал он, козырнув.

— Ящик на месте?

— Загрузили и закрепили.

Грибник заглянул в кабину. На заднем сиденье, за спиной пилота, лежал тот самый ящик — деревянный, с красной диагональной полосой и буквами «RK». Прикреплен он был двумя ремнями, чтобы не сдвинулся.

В ящике лежали не секретные документы и не ценности. Только старые немецкие карты и несколько книг по тактике, но об этом знал только Грибник. Для того, кто ждал, это должно было выглядеть, на первый взгляд, как настоящий груз.

— Карта у вас есть? — спросил Грибник, обращаясь к Луговому.

— Есть, товарищ майор госбезопасности. Немецкая. Маршрут проложен. Первая посадка — в Нюрнберге. Там дозаправка. Вторая — Мюнхен. Дальше летим по координатам Зайделя.

— Тогда пошли.

Грибник забрался в кабину. В ней было тесно. Устроился на жестком сиденье. Ветровое стекло запотело. Луговой завел двигатель, дал ему прогреться. Потом проверил приборы. Выглядел он при этом не слишком радостным.

— Видимость — сто метров, — проворчал летчик. — Придется взлетать по приборам.

— Взлетайте.

Самолет покатился по бетонке, потом оторвался от земли. Внизу поплыли огни Берлина — редкие пока и тусклые, но уже не нуждающиеся в затемнении. Начальник особого оперативного отдела ОКС смотрел в иллюминатор и думал о предстоящем.

Через час они были над Нюрнбергом. Посадка, дозаправка. На аэродроме не было ни души. Это было согласовано с его начальником. Только дежурный, который проверил документы, козырнул и махнул рукой — взлет разрешен.

На вторую посадку, под Мюнхеном, начали заходить, когда уже стало светать. Луговой вел «Шторьх» на самой малой высоте, едва не цепляя шасси за верхушки деревьев, покуда не показался маленький аэродром подскока.

Самолет коснулся колесами самого начала полосы, прокатился по кем-то расчищенному от снега бетона и замер. Здесь было тихо и пусто. Грибник сам открыл дверцу, спрыгнул на бетонку, осмотрелся.

— Где встречающие? — спросил его Луговой.

— Должны быть, — ответил майор госбезопасности. — Ждем.

Ждать пришлось недолго. Через полчаса к самолету подкатил черный, не слишком новый «Мерседес». Из него вышли двое в штатском. Они подошли к самолету, осмотрели его, потом заглянули в кабину.

— Где груз? — спросил один из них.

— Здесь, — ответил Грибник по-немецки.

И собственными руками помог встречающим вытащить ящик и погрузить в машину. Один из них достал конверт и протянул майору государственной безопасности, сказав:

— Это вам за работу.

Грибник взял, не глядя. Потом спросил:

— Сколько здесь?

— Столько, сколько обещано.

Встречающие сели в «Мерседес» и тот укатил по узкой бетонной дороге, связывающей аэродром с шоссе, ведущим в Мюнхен. И в это время из лесу выкатил другой автомобиль, посигналив, он промчался мимо самолета, вслед за «Мерседесом».

— Ну все, — сказал начальник особого оперативного отдела, — теперь можно возвращаться.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 24 января 1942 года.

Грибник вернулся в Берлин только к полудню. Я с нетерпением ждал его. Когда он вошел в кабинет, вид у него был усталый, но в глазах поблескивала знакомая спокойная уверенность. Такой взгляд я замечал у начальника особого оперативного отдела, когда дела шли удачно.

— Ну, с возвращением, товарищ Грибник, докладывайте, — сказал я.

— Ящик доставлен, — ответил он. — Встреча прошла по плану. Люди в штатском забрали груз, заплатили. Наши проследили за ними до Мюнхена, а там передали их местным товарищам.

— Ну давайте тогда посмотрим содержимое таинственного ящика.

— Содержимое в соседнем помещении, — сказал начальник особого оперативного отдела, кивнув в сторону двери.

Через минуту двое бойцов внесли другой ящик, уже без красной полосы и букв «RK». Поставили на стол, откозыряли, вышли. Грибник подошел к ящику, сломал собственноручно поставленную пломбу, поднял крышку.

Внутри лежали коричневые картонные папки. Много папок с нацистским орлом на обложках, грифами секретности и печатями Абвера. Я взял одну, открыл. Насколько я понимал немецкий, это были списки фамилий, адреса, кодовые имена, схемы связи, частоты радиостанций.

Пролистал несколько страниц, потом открыл еще одну папку. Сердце забилось быстрее. Это были документы Абвера. Полные, систематизированные, с пометками о статусе агентов. И среди них, наверняка были те, кто работал в СССР.

— Агентурная сеть, — сказал я, не отрывая глаз от бумаг. — Наверняка, созданная еще до войны.

— Да, — ответил Грибник. — Даже при беглом знакомстве, становится ясно, что здесь есть данные на агентов, которых контрразведка наша искала, но не могла найти. А также те, о ком даже не подозревала.

— Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, товарищ маршал. Это ключ к целой сети. Если мы используем эти данные, мы сможем либо перевербовать агентов, либо нейтрализовать. И мы будем знать, кто из них уже работает на Запад.

— Это нужно передать в Москву, — сказал я. — Немедленно, но сначала — вы должны сделать копии. Все списки, адреса, коды. Я хочу, чтобы они были у нас здесь и в Москве.

— Сделаю, — сказал начальник особого оперативного отдела.

— И еще, — добавил я. — Это должно остаться между нами. Никто не должен знать, что мы нашли эти документы. Никто, кроме товарища Берии и товарища Сталина.

— Есть, товарищ командующий.

Я продолжал машинально перебирать папки и вдруг рука моя дрогнула, а глаза не поверили прочитанному: «Das Griffbrett ist „Streng geheim“. Fall Nr.371. Georgy Konstantinovich Zhukov».