— Добрый день, Лаврентий Павлович! — сказал полковник государственной безопасности в трубку.

— Как проходит следствие, Семенов? — осведомился нарком.

— Веду допросы, товарищ Берия.

— Что говорят?

— В основном ссылаются на то, что они солдаты, выполняли приказы Гитлера и не могли иначе. В общем, жалкие, трусливые гниды, которые врут, как дышат.

— Ясно. Невинные овечки. Кто-нибудь пытается торговаться?

— Нет, товарищ нарком. Им нечего нам предложить.

— Ну, если их тряхнуть как следует, то сразу отыщется, что предложить. Ты с ними поработай, как полагается, Семенов, но без членовредительства.

— Вас понял, Лаврентий Павлович.

— Действуй и докладывай о результатах.

— Есть, товарищ народный комиссар.

В наушнике раздался щелчок. Это Берия положил трубку. Семенов опустился на стул, вытер рукавом проступивший на лбу пот. Нарком требовал результатов, не признаний для суда, а конкретных данных о материально-технических средствах, которыми располагали подследственные, будучи руководителями высокого ранга.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 15 января 1942 года.

Самолет приземлился в Темпельхофе в девять утра. За окнами машины мела поземка. Берлин встречал меня привычным серым небом и мокрым снегом. Через час я уже сидел в своем кабинете, когда Трофимов доложил:

— Товарищ маршал, делегация немецкого управления внутренних дел прибыла. Ждут в приемной.

— Пусть заходят.

Первым вошел в кабинет высокий, худой мужчина в строгом сером костюме, с очками в тонкой оправе, с сединой на висках. За ним — трое помоложе, в такой же скромной одежде. Они остановились перед моим столом, и старший представился.

— Товарищ маршал, я — доктор Эрих Мюллер, начальник управления внутренних дел ГДР. Мои коллеги — доктор Курт Фишер, доктор Ганс Зееберг и доктор Вилли Штольц. Мы хотим обсудить с вами вопросы, связанные с формированием правоохранительных органов нашей республики.

Я указал им на стулья. Они сели.

— Слушаю вас, товарищ Мюллер. Что конкретно вы хотели бы обсудить?

— Нам необходимо укрепить собственные органы правопорядка, чтобы обеспечить безопасность граждан и стабильность в стране. Мы готовим кадры, но нам нужна помощь — юридическая, методическая, материальная. В частности, мы хотели бы получить доступ к архивам Гестапо, а также к документам, связанным с деятельностью нацистской полиции.

Мюллер был одним из тех, кто прошел через подполье и эмиграцию. Ему, коммунисту с 1928 года, участнику гражданской войны в Испании, сотруднику Интернациональной школы Коминтерна в Москве, можно было доверять.

— Архивы находятся сейчас в нашем ведении, — сказал я. — Мы передадим вам копии тех документов, которые могут быть полезны для создания новой полиции, но вы должны понимать, товарищи, что мы не можем отдать вам все сразу. Информация должна быть проверена и систематизирована.

— Мы готовы ждать, товарищ маршал, — ответил Мюллер. — Нам также нужны консультанты по вопросам уголовного права и судопроизводства. Мы хотим создать систему, которая будет основана на принципах законности и справедливости.

— В СССР есть такие специалисты, — сказал я. — Я обращусь в Москву, чтобы их откомандировали вашему управлению. Надеюсь, они помогут вам разработать нормативную базу и организовать обучение кадров.

Курт Фишер, сидевший справа от Мюллера, подал голос:

— Товарищ маршал, мы хотели бы обсудить также вопрос о денацификации. В аппарате управления остались люди, которые работали при нацистах. Мы должны либо уволить их, либо перевоспитать, но у нас нет опыта проведения подобных кампаний.

— Денацификация необходима, — ответил я. — Однако вы правы, тут нужна систематическая работа. Я распоряжусь, чтобы вам выделили группу советников, которые помогут провести чистку аппарата.

— Благодарю вас, товарищ маршал.

Он поднялся. Коллеги последовали его примеру. Мы договорились, что в ближайшее время состоится рабочая встреча, на которой будут уточнены детали взаимодействия. На том и закруглили совещание.

— Товарищ Мюллер, — сказал я, когда они уже взялись за ручки двери. — У меня к вам вопрос. Вы ведь были в Испании?

— Да, товарищ маршал. Сражался в составе интербригады.

— Вам знакомо такое имя «Генерал Дуглас»?

— Разумеется, товарищ маршал.

— Приятно слышать. Ведь под этим именем воевал мой старый друг.

— Боевое братство для нас свято, — сказал глава народной полиции.

Когда они ушли, я закурил. Мюллер, Фишер, Зееберг, Штольц — все это были люди, которые прошли огонь и воду, чтобы строить новую Германию. С ними можно работать. И я знал, что они справятся. Надо им только помочь.

Окраина Берлина, железнодорожная станция Шарлоттенбург. 17 января 1942 года.

Ночь выдалась студеной. Вокруг стояла тьма кромешная, ни одной звезды на небе — только мгла, густая, как кисель, и редкие искры, вырывающиеся из паровозной трубы где-то далеко на соседних путях. Под ногами скрипел мокрый, липкий снег.

Полицайгаупткомиссар Вебер стоял у головного вагона, вглядываясь в темноту. Ему было зябко, но он не переминался с ноги на ногу — не хотел показывать подчиненным, что тоже мерзнет. Хотелось курить, но на таком сырости трубку не раскуришь.

Вдоль состава, от вагона к вагону, переходили двое полицейских, обервахмистр и вахмистр, оба старые подпольщики. Полицейские звания для них были в новинку, но свой долг они готовы были исполнить до конца.

— Шульце, — окликнул Вебер своего заместителя, — который час?

Низкорослый полицайоберкомиссар Шульце поднес к глазам фосфоресцирующий циферблат наручных часов.

— Два часа двенадцать минут, товарищ полицайгаупткомиссар.

— До смены еще больше часа. Пусть люди не дремлют.

— Они не дремлют, — ответил Шульце. — Слишком холодно.

И тут из леса за станцией раздались выстрелы. Автоматная очередь прошла над головой Вебера, сбив шапку с одного из патрульных. За нею последовала еще одна, уже с другой стороны. Кто-то крикнул по-немецки, но Вебер не разобрал слов.

В следующую секунду на станции взвыла сирена. Это означало, что вскоре здесь будет патруль внутренних войск НКВД, но это «скоро» может занять минут пять, десять, а неведомый враг вот он и его нельзя подпустить к вагонам.

— Тревога! — заорал Вебер, сдергивая с плеча автомат. — Занять оборону!

Из леса высыпали фигуры в белый маскхалатах, которые на фоне снега выглядели, как привидения. Человек сорок, не меньше. Двигались они слажено и полицайгаупткомиссар понял, что это эсэсовские недобитки, а не просто налетчики.

— Плохо дело, — буркнул он Шульце, падая на снег. — Недобитки.

— Огонь! — рявкнул полицайоберкомиссар. — Не подпускать к вагонам!

Полицейские — их было около тридцати — залегли вдоль состава. Стали отвечать. Огонь был не слишком точным, но плотным. Нападавшие попытались зайти с фланга, но их встретила очередь с бронетранспортера, который только что подошел с тыла.

— Шульце! — сказал Вебер, когда стрельба на мгновение стихла. — Возьми трех человек — обойди их с правого фланга. Не дай прорваться этой сволочи!

Шульце кивнул и исчез в темноте. Бой длился минут пять, не больше, но они показались полицайгаупткомиссару вечностью. Нападавшие пытались прорваться к составу, полицейские новой социалистической Германии раз за разом отбивали атаки нацистских недобитков.

На шестой минуте подоспели бойцы ВВ НКВД. Почувствовав, что защитники состава получили подкрепление, нападавшие начали отходить в лес. Отпускать их было нельзя. Вебер приказал преследовать недобитков, но те словно растворились в сырой метельной мгле.

Правда, не все. На снегу остались лежать двенадцать человек в маскхалатах. У некоторых были смертельные огнестрельные ранения, а вот трое были сравнительно легко ранены, но не могли самостоятельно передвигаться. Поэтому им перерезали горло. Свои же.

Полицайгаупткомиссар считал свои потери. Из полицейских были убиты двое — молодой полицайунтервахмистр и пожилой кандидат. Вебер наклонился над каждым на мгновение, чтобы прикрыть глаза.

— Унесите их, — сказал он полицайоберкомиссару, который уже вернулся. — И сообщите родным.

Он подошел к вагонам. Брезент был пробит в нескольких местах, пули пробили стенки. Придется доложить товарищу полицайрату о том, что вверенный для охраны груз мог пострадать и получить вполне заслуженный нагоняй.

— Доложите в штаб, — сказал он. — Задание выполнено.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 18 января 1942 года.

С утра было тихо. За окном валил снег — крупный и влажный, из тех, что налипает на провода и ветки деревьев. Топилась печь, и воздух в кабинете был сухим и теплым. Я сидел за столом, просматривая сводки, когда дверь открылась, и вошел Грибник.

Он выглядел усталым, но как всегда ни единым жестом не выдавал своего подлинного состояния. Испросив разрешение, снял шинель и фуражку, повесил на вешалку, подошел к столу. Я посмотрел на него, откладывая бумаги.

— Докладывайте, товарищ Грибник.

— Колонна с настоящим грузом прибыла на сортировочную станцию в четыре утра. Все ящики целы, описи совпадают. Отправка в Москву будет произведена сегодня вечером, под усиленной охраной.

— А ложный эшелон?

— Сработал. В два пятнадцать на него было произведено нападение. Около сорока человек с автоматическим оружием. Охрана из народной полиции приняла бой до подхода бойцов НКВД.

— Потери есть?

— С нашей стороны погибли двое. Со стороны нападающих двенадцать убитых, остальные ушли в лес.

— Выходит, народная полиция ГДР справилась.

— Справилась, — сказал Грибник. — Хочу доложить особо, что охраной командовал полицайгаупткомиссар Вебер. Его люди держались стойко, не дрогнули. У них не было боевого опыта — только краткая подготовка, но они воевали как надо.

— Характер груза им был известен?

— Нет, но мне кажется, что это не имеет значения. Главное, что когда началась стрельба, никто из них не побежал. Вебер руководил обороной, а его заместитель, полицайоберкомиссар Шульце, провел фланговый маневр и отсек нападающих от вагонов.

— Это хорошо, — сказал я. — Очень хорошо. Надо, чтобы Мюллер знал, что его люди не подвели. И чтобы другие знали — народная полиция ГДР способна выполнять поставленные задачи.

— Я уже доложил в управление, — сказал Грибник. — Мюллер сказал, что представит Вебера, Шульца и всех бойцов к награде. Погибших — посмертно.

— Полагаю, что будет правильно, если мы их представим и к советским наградам. Я попрошу товарища Маландина составить представления. Главное, что у молодой социалистической немецкой республики растут кадры.

Фултон, Вестминстер-колледж, штат Миссури. 19 января 1942 года.

Зал был заполнен до отказа. Журналисты, политики, профессора, студенты — все они пришли послушать человека, который после поражения в дипломатическом противостоянии с СССР и отставки не утратил своего красноречия.

На сцене, за кафедрой, стоял сам Уинстон Черчилль — грузный, в синем костюме, с сигарой в руке. Неподалеку, в первом ряду, сидел член Сената Трумэн, который сопровождал британского гостя в поездке по Миссури.

Это был не случайный визит. После отставки правительства, в результате поражения лейбористов во внеочередных парламентских выборов в январе 1942 года, Черчилль оказался не у дел. Он отправился в США, где его приняли с почестями.

Колледж в Фултоне пригласил бывшего премьер-министра выступить, и тот согласился, чтобы сказать миру то, что считал важным. Он начал говорить негромко, но его хриплый голос быстро набирал силу.

— Я счастлив, что прибыл сегодня в Вестминстерский колледж и что вы присвоили мне ученую степень. Название «Вестминстер» мне кое-что говорит. Кажется, что я его где-то слышал. Ведь именно в Вестминстере я получил львиную долю своего образования в области политики, диалектики, риторики, ну и еще кое в чем. В сущности, мы с вами получили образование в одних и тех же или схожих учебных заведениях.

Также честь, возможно почти уникальная, для частного лица — быть представленным академической аудитории сенатором штата Миссури. Обремененный множеством различных забот и обязанностей, которых он не жаждет, но от которых не бежит, господин Трумэн присутствует, чтобы почтить своим присутствием нашу сегодняшнюю встречу и подчеркнуть ее значение, дав мне возможность обратиться к этой родственной стране, моим соотечественникам по ту сторону океана, а может быть, еще и к некоторым другим странам.

Сенатор уже сказал вам о своем желании, которое, я уверен, совпадает с вашим, чтобы я в полной мере был волен дать вам мой честный и верный совет в эти беспокойные и смутные времена. Я, разумеется, воспользуюсь этой предоставленной мне свободой и чувствую себя тем более вправе сделать это, что какие бы то ни было личные амбиции, которые я мог иметь в мои молодые годы, давно удовлетворены сверх моих самых больших мечтаний.

Должен, однако, заявить со всей определенностью, что у меня нет ни официального поручения, ни статуса для такого рода выступления, и я говорю только от своего имени. Так что перед вами только то, что вы видите…

Попив воды, отставной премьер-министр продолжал распинаться, всячески восхваляя принимающую сторону, называя Соединенные Штаты самым могущественным государством в мире и так далее. Затем он перешел к запугиванию аудитории:

— Когда намерения злоумышленных людей либо агрессивные устремления мощных держав уничтожают во многих районах мира основы цивилизованного общества, простые люди сталкиваются с трудностями, с которыми они не могут справиться. Для них все искажено, поломано или вообще стерто в порошок.

Стоя здесь в этот тихий день, я содрогаюсь при мысли о том, что происходит в реальной жизни с миллионами людей и что произойдет с ними, когда планету поразит голод. Никто не может просчитать то, что называют «неисчислимой суммой человеческих страданий». Наша главная задача и обязанность — оградить семьи простых людей от ужасов и несчастий еще одной войны.

В этом мы все согласны. Наши американские военные коллеги после того, как они определили «общую стратегическую концепцию» и просчитали все наличные ресурсы, всегда переходят к следующему этапу — поискам средств ее реализации.В этом вопросе также имеется общепринятое согласие. Уже образована всемирная организация с основополагающей целью предотвратить войну. ООН, преемница Лиги Наций с решающим добавлением к ней США и всем, что это означает, уже начала свою работу. Мы обязаны обеспечить успех этой деятельности, чтобы она была реальной, а не фиктивной, чтобы эта организация представляла из себя силу, способную действовать, а не просто сотрясать воздух, и чтобы она стала подлинным Храмом Мира, в котором можно будет развесить боевые щиты многих стран, а не просто рубкой мировой вавилонской башни…

Ну и как следует запугав своих слушателей, Уинстон Черчилль перешел к тому, чтобы дать им понять, кто главный враг демократии и всяческих свобод в мире, подобно римскому императору Августу, метнув копье во вчерашнего союзника:

— От Киля на Северном море до Триеста на Адриатике, — произнес он, и его голос зазвучал тверже, — железный занавес опустился на континент. За этой линией находятся все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы. Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София — все эти знаменитые города и население вокруг них находятся в советской сфере влияния…

Далее он заговорил о необходимости сохранения военного потенциала, о важности единства Запада, о том, что только сила может остановить новые агрессии. Он призывал создать союз англоязычных народов, который сможет противостоять советской угрозе.

— Мы не должны уступать ни пяди земли, которую мы освободили, — сказал он.

После речи зал аплодировал стоя. Газеты на следующий день напечатали его высказывания на первых полосах. В Советском Союзе речь была воспринята как объявление холодной войны.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 21 января 1942 года.

Я сидел за столом, просматривая сводки, когда дверь открылась, и вошел Трофимов. Он держал в руках несколько листков бумаги — телеграфные ленты, переданные через шифровальный отдел.

— Товарищ маршал, срочная депеша из Москвы. Только что получен и переведен текст выступления Черчилля.

— Где это он выступал? — спросил я.

— Написано, что в американском городе Фултоне, товарищ маршал. Лекцию читал перед студентами. В прямом эфире.

Я взял листы. Текст был длинным, но я сразу нашел главное. Черчилль говорил о «железном занавесе», который опустился на Европу. Он говорил о том, что советская власть распространяется на Восточную Европу и что Запад должен объединиться против этой угрозы.

Бумаги с переводом были отпечатаны на машинке, кое-где имелись правки от руки. Я дочитал до места, где Черчилль призывал к созданию «братского союза англоязычных народов» и говорил о необходимости противостоять «советской экспансии».

Там было еще про «пятые колонны», про «неограниченную власть политической полиции» и про то, что русские «ничем не восхищаются больше, чем силой, и ничего не уважают меньше, чем слабость».

Я отложил бумаги и вызвал начальника штаба и начальника особого оперативного отдела. Протянул им депешу. Они ознакомились с ней по очереди, передавая друг другу листы. Наконец, вернули перевод мне.

— Что скажете, товарищи? — спросил я.

— Я скажу, что Черчилль забыл, кто разгромил Германию, — первым откликнулся Маландин. — Забыл, кто стоял у стен Берлина, когда его армии еще сидели на островах и переводили дух после Дюнкерка. Он хочет новой войны? Пусть знает, что мы готовы.

— В любом случае, нам следует насторожиться, — кратко высказался Грибник.

Я подошел к карте. От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике лежали наши союзники. Не оккупированные, не захваченные, а освобожденные. И это была не «советская сфера», это был пояс безопасности, за который мы заплатили кровью.

— Черчилль не у дел, — сказал я. — Он проиграл выборы, и теперь он ездит по Америке и пытается натравить Штаты на нас. Мое мнение таково. Речь Черчилля — это призыв к новой войне. Он называет себя «товарищем по оружию», а сам говорит о «тирании» и «экспансии». Это не просто слова. Это программа эскалации. И нам нужно быть готовыми к тому, что Запад начнет действовать. Железный занавес опустился, как он говорит, но это не мы его опустили. Если уж на то пошло, мы его подняли — чтобы защитить себя от тех, кто снова хочет нас уничтожить. Пусть Черчилль говорит что хочет. Дела говорят громче слов. А у нас есть дела.

— Кстати, о делах, — сказал вдруг начальник особого оперативного отдела. — Я как раз собирался вам доложить о Канарисе, товарищ маршал.

— Что еще затеял этот Старый Лис?