Я не успел договорить.

Слова застряли где-то на середине мысли, я даже забыл, что именно собирался сказать Баренсу, потому что в следующую секунду экран тактического экрана залило ярким светом.

Возле камеры абордажника вспыхнуло, и белая вспышка залила весь кадр

Плазменный заряд ударил рядом с головой разведчика, как раз рядом с его камерой. Выжег борозду на стене тоннеля. Такой след оставляет только прицельный выстрел. Кто-то его заметил и выцеливал, но в итоге разведчик пригнулся то ли рефлекторно, или само так получилось. Кто-то из пиратов на посту то ли услышал движение в темноте, или здесь всё-таки были скрытые камеры наблюдения. Хотя просто камер наблюдения я не заметил, но никто не сказал, что их здесь не могло быть. И находились они сейчас явно под контролем пиратов.

Тоннель мгновенно наполнился шипением раскалённой плазмы.

— Засекли! — рявкнул боец, и в кадре всё завертелось: серый камень, боковые чёрные провалы, вспышки новых выстрелов, спина напарника, метнувшегося в укрытие с той неуловимой, почти животной быстротой. — Огонь по нам! Плотный!

— Сколько их? — выкрикнул кто-то ещё, голос ломался от рёва разрядов и собственного участившегося дыхания.

— Не считал, некогда! — огрызнулся разведчик. — Минимум двое, может, больше, бьют с двух мест!

— Отходите, — произнёс Баренс по своему каналу спокойно, секундой раньше, чем успел это сделать я.

Две синие отметки на тактической схеме выскользнули из ниши и метнулись по тоннелю обратно, стремительно, зигзагами, прижимаясь к стенам и используя каждую выбоину как прикрытие. Я следил, как они движутся — две крошечные точки на сетке схемы. Нырок в боковой коридор. Я считал их шаги по изгибам линии на схеме, будто мог этим что-то ускорить или отвести от них лишнюю секунду опасности. Через минуту эти две отметки объединились с ещё двумя синими отметками и все вчетвером направились к основной группе.

— Парти отошли, адмирал, — доложил Баренс немного погодя.

— Хорошо.

— Мы нашли их центр… — Последовала пауза. — Они там, за баррикадой. И центр станции очень хорошо укреплён, адмирал. Они там приготовились нас встречать.

— Вижу, — ответил ему. — Пускай присматривают за коридорами. Дальше пока не лезем. Я хочу понять, что у них там, прежде чем идти туда.

— Принято.

Главный центр станции обозначился теперь. Укреплённой подход, продуманная система обороны, с тяжёлым оружием на подступах, с заранее выбранными секторами обстрела и наверняка с запасными линиями отхода. Это не пираты. Это кто-то, кто пришёл сюда с другими намерениями.

Зачем им этот центр? Почему они не уходят, а держат позиции? Зачем им вообще нужна эта станция? И что это вообще за станция среди астероидного поля? В голове я перебирал варианты один за другим и один за другим их отбрасывал. Каждая моя версия рассыпалась, не дожив и до конца фразы у меня в голове.

Мне не дали никаких данных по ней. Секретный объект, о котором в открытых реестрах не было ни строчки. Всё, что я знал об этой станции. Это значило одно, все учёные подписали кучу документов и обязательств о неразглашении, как и обслуживающий персонал станции. И они ничего мне не расскажут.

— Баренс, — произнёс я. — Что с моей первой задачей? Нашёл их командира?

Пауза была короткой. Потом картинка с его камеры дрогнула. Баренс развернул свою нашлемную камеру вниз, к полу тоннеля, туда, где среди обломков разбитых ящиков, погасших дроидов и осыпавшейся породы лежали тела в тяжёлом снаряжении.

— Кажется, нашёл, адмирал, — произнёс Баренс. — Смотрите.

— Это точно он? — засомневался я, когда он мне его показал.

Камера приблизилась медленно, лейтенант давал мне рассмотреть, он не торопился, понимая, что я должен рассмотреть всё сам, своими глазами.

Разумный лежал на спине у основания завала, чуть в стороне от остальных, там, откуда удобнее всего было контролировать весь тоннель и куда дольше всего не доставал прямой огонь.

Тяжёлый штурмовой скафандр, совсем не чета стандартному абордажному снаряжению. Усиленный, с дополнительными бронепластинами на плечах и бёдрах, со вшитыми усилителями на суставах, с гнёздами под тактический модуль на левом предплечье. Про себя я отметил и форму лицевого забрала, откинутого сейчас в назад: расширенный сектор обзора, встроенная система ночного видения, система проекции на лицевой щиток, слишком дорогая деталь для тех простых моделей скафандров. Здесь же была явно дорогая модель скафандра.

Внешние порты питания мне сказали о том, что скафандр на нём имел аварское происхождение. К ним могли подключаться дополнительные системы, что-то типа пары разведывательных дронов, или что-то ещё, о чём я мог только догадываться. Такое снаряжение стоило денег. Больших денег. Подобный комплект, если считать по рыночным расценкам, тянул на жалование хорошего абордажника лет на пять вперёд, и это не считая самого оружия и дополнительного обвеса. Который у него явно отсутствовал.

На груди красовалась тёмная эмблема, нанесённая не краской, а выгравированная прямо в броне: три скошенные полосы, расходящиеся под острым углом, и под ними что-то вроде сжатого кулака. Тут же я запросил у искина данные по этому знаку. Так как ни одна пиратская эмблема, которую я видел за годы службы, не выглядела так.

Баренс тем временем осторожно повернул его голову к свету.

И я увидел лицо.

Немолодой. Лет пятидесяти, может, чуть больше. Жёсткие черты с резкими, будто вырубленными линиями — такие лица не бывают мягкими даже в расслаблении. Седина на висках — неравномерная, полосами, как у тех, кого она берёт рано и быстро, не постепенно, а рывками, после каждого особенно скверного года. Несколько шрамов, рассекающих левую часть лица и уходящих под кромку шлема. Старых, давно зарубцевавшийся, которые остаются на всю жизнь как отметина.

Лицо разумного, который провёл всю жизнь на войне и умер на ней же. Без удивления, без страха, с тем спокойным, почти будничным выражением, какое бывает у тех, кто давно знал, чем всё кончится, и давно с этим смирился.

Но больше всего меня удивил разрез глаз. Раскосый, весьма характерным разрезом, такой я видел десятки раз у одного-единственного народа. Их командир оказался однозначно оширцем. Хотя я не мог сказать, что на все сто процентов. В его крови явно присутствовала примесь из кровей.

Я помолчал несколько секунд, взвешивая это несоответствие, пытаясь совместить его с тем, что уже выстроил в голове.

— Да что здесь за фигня творится, — произнёс я тихо, почти себе под нос. — Это точно он. Снаряжение командирское, позиция командирская. И они дрались до последнего, пока он был жив, и, как только его прикончил дроид, сопротивление рассыпалось. — Ещё пауза, на этот раз длиннее. — Запиши эту эмблему, Баренс. Сними детально, со всех сторон. Это не пираты. Кто-то прислал сюда настоящих солдат под видом пиратов. И я хочу знать, кто они и на кого работают.

— Снимаю, адмирал, — отозвался Баренс. Камера дрогнула, приблизилась к груди мертвеца, прошлась по эмблеме — медленно, чётко, по кругу, задерживаясь на каждой линии ровно столько, сколько нужно, чтобы запись потом можно было увеличить и разобрать до последней царапины.

— Кстати, — добавил я, не отрывая взгляда от экрана. — А остальные тоже оширцы?

— Практически все, адмирал, — ответил Баренс после короткой сверки с кем-то из своих бойцов за кадром.

— Практически?

— Есть несколько аварцев, — уточнил лейтенант. — Видел двух или трёх галифасцев. Но большинство — оширцы. Одним словом, сборная солянка, адмирал.

— Странно, — ответил я, чувствуя, как внутри что-то тихо, но настойчиво не желает вставать на место. — Ведь я ожидал увидеть здесь аварцев. Только аварцев. Ведь на карте ближайшая жилая система была аварской.

Всё время, пока шёл бой, у меня в голове крутилось одно имя и один след. Аварский след, чёткий, вполне логичный, вписывающийся в общую картину. Но картина, судя по всему, была другой. Или сложнее, чем я думал.

Я не любил, когда картина оказывалась сложнее, чем я думал, — это почти всегда означало, что где-то дальше по коридору меня ждёт ещё одна неприятность, сюрприз которой, о котором я пока даже не подозревал.

А вопросов у меня было всё больше и больше. Одновременно я вспомнил, что хотел сказать Баренсу. Но у меня были большие сомнения насчёт этого решения. У меня на двух рейдерах находился мой резерв из абордажников. К сожалению, они и там, были по большей части новичками. Несколько раз за бой я порывался отправить их на станцию на помощь и несколько раз отменял это решение. Сразу по двум причинам. Слишком долго они будут добираться по станции до основной группы абордажников и вряд ли сумеют оказать помощь. На их пути могут оказаться сюрпризы. Кроме того, мне не хотелось оставлять эскадру без абордажников. Два корабля невидимки по-прежнему находились где-то рядом.

Абордажники же пока занималась трофеями. Собирали всё ценное: оружие, снаряжение, документы, носители данных, всё, что могло иметь ценность или рассказать что-то о противнике. Этого я не приказывал, но Баренс и без меня прекрасно знал, что делать. Каждую находку полагалось фиксировать, прежде чем сложить в контейнер.

Бойцы работали методично. Проблема состояла в том, что ничего ценного при убитых не было. Ни каких-то идентификационных чипов в снаряжении. Ни зашифрованных устройств, ни личных вещей, ни даже нашивок с именами. Кто-то очень аккуратно и очень заблаговременно позаботился о том, чтобы этих разумных нельзя было опознать.

Сам я наблюдал за происходящим через камеры Баренса.

Вопрос о том, кто именно воевал против меня сегодня, по-прежнему оставался открытым. Военные или флотские — это я уже понял и понял довольно быстро. Но конкретно кто они такие, кто их сюда отправил и с каким заданием. Здесь никакой ясности не было.

Один из абордажников остановился над телом. Оширец, худощавый, с запавшими щеками, судя по всему, из тех, кто много недель не видел нормальной еды. Посмотрел на него и подумал, что тот болел чем-то серьёзным, и что лечение этого было дорого, но быстро отказался от этой мысли. Вряд ли его бы с инфекцией или больного взяли и отправили сюда. Скорее всего, он сам отказывался от еды по каким-то своим причинам. Но тогда зачем он здесь нужен? Ослабший от голода. Хотя он мог оказаться создателем пиратских дроидов. Только это могло бы объяснить его присутствие здесь. Боец тем временем присел на одно колено, наклонился ниже и начал снимать с него скафандр. Закончив с этим, он начал обыскивать пирата и, закончив с этим и ничего не обнаружив, обратил внимание на запястье мертвеца.

Помолчал немного, будто не веря сразу увиденному. Потом позвал вполголоса того, того, кто занимался обыском соседа, не поворачивая головы, только повернув голову в его сторону:

— Сарэн. Подойди сюда. Вот это, что наколка такая, странная, по-твоему?

Второй боец подошёл, присел рядом, разглядывая запястье. Последовала пауза, в течение которой к ним присоединились ещё двое.

— Странная татуировка, — произнёс наконец, — Такой я никогда не видел. Такое чувство, что она выжжена, чем-то необычным.

— Я тоже, — согласился первый, не отрывая взгляда от запястья. — Явно старая татуировка.

Баренс в этот момент проходил в нескольких метрах от них. Он остановился на полушаге. Просто что-то в интонации бойцов зацепило его и заинтересовало. Лейтенант повернулся, подошёл неспешно, встал чуть сзади и посмотрел через плечо присевшего бойца.

На запястье мёртвого оширца чернела татуировка. Только сейчас я сумел её рассмотреть. Татуировка, правда, была необычной.

Не боевая эмблема. Не памятный знак. Что-то принципиально иное. Узкие горизонтальные полосы, расходящиеся в стороны и переходящие в мелкую регулярную сетку, почти как разметка на техническом чертеже или схеме, а поверх неё, вертикальная черта, пересечённая несколькими косыми насечками разными по длине, но с точным, явно выверенных шагом. Каждая насечка под одним и тем же углом. Расстояния между ними математически точные, будто наколку делал робот, а не художник.

Рисунок был старым: кожа вокруг него чуть деформировалась временем, края слегка расплылись, потеряли чёткость, но линии внутри оставались резкими, хирургически точными по исполнению. Так не набивают памятные наколки. Так набивают идентификационные системы, чтобы любой понимающий разумный мог с первого взгляда прочитать всё, что нужно знать о владельце: кто он такой, откуда он, какой у него статус, какая история.

Несколько бойцов из соседней группы, те, кто закончил с трофеями поблизости и не нашёл себе другого занятия, тоже заинтересовались и потянулись ближе, один за другим. Один присел на корточки с другой стороны тела. Второй заглянул через плечо, вытянувшись на цыпочках, насколько это вообще возможно в абордажном снаряжении. Третий подошёл ближе и нагнулся, пытаясь разглядеть детали.

И один из них — немолодой боец, лет тридцати пяти, с ранней сединой на висках и глубоким шрамом на подбородке, с тем особым выражением лица, которое бывает у разумных, перевидавших достаточно и давно научившихся не удивляться ни плохому, ни хорошему, — медленно выпрямился и тихо выругался сквозь зубы. Явно не от восхищения.

— Баренс, — произнёс он, и в голосе прорезалась несвойственная ему прежде хрипотца. — Это тюремная наколка.

Лейтенант повернулся к нему и посмотрел изучающим взглядом, каким смотрят на источник важной информации.

— Ты уверен? — спросил он, и в вопросе не было и тени сомнения в компетентности бойца, только желание услышать подтверждение вслух, чтобы зафиксировать его для доклада.

— Сто процентов, — отозвался немолодой боец. Он потёр подбородок большим пальцем, жест разумного, который перебирает в памяти что-то неприятное, что лучше бы не помнить. — У приятеля был дядя. Сидел на Лонгарде. Я видел его наколку, там была другая, но принцип тот же. Он мне ещё ребёнком объяснял, что это внутренняя тюремная система. По ней сразу считывается всё: кто ты, откуда, какой срок, из какого блока. Это как личное дело, только на коже. — Наступила пауза, к ним подтянулось ещё несколько абордажников. — Но здесь разметка явно другая. Думаю, это не гражданская тюрьма.

— А что тогда? — спросил тот, что присел, с другой стороны, совсем молодой парень, лет двадцати, не больше.

Немолодой боец помолчал, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше. Смотря на татуировку, не отрываясь, как смотрят на вещи, которые хочется забыть, и никогда не трогать.

В тоннеле стал очень тихо, так тихо, что стало слышно, как где-то на завале осыпается мелкая каменная крошка.

Кто-то из бойцов, копавшийся в трофеях в дальнем конце, перестал греметь снаряжением и обернулся, замерев с чужим разряженным бластером в руках. Кто-то опустил руки и просто стоял, слушая, забыв на секунду о собственной задаче. Небольшой кружок вокруг мёртвого оширца замер наступилп та особая, странная тишина, которая бывает, когда разумные вдруг понимают, что смотрят не просто на убитого врага, а на что-то, что тянется куда-то далеко за пределы этого тоннеля, этой станции.

— Думаешь, побег? — подал голос ещё один, с нашлемником, сдвинутым набок.

Видимо, он во время боя хорошо приложился им, а сейчас, после боя, старался всё время поправить его, но у него это не получалось, но он не собирался отступать и постоянно его двигал. Впрочем, я прекрасно понимал, что это у нервное. Голос чуть сиплый, но старательно ровный, будто он специально пытался контролировать себя, чтобы не выдать своего волнения.