— О как… — озадаченно произнёс я в ответ.

На долю секунды я поймал себя на том, что просто смотрю на экран. Мигающий сигнал входящего вызова моргал в углу экрана настойчиво, без спешки. Как будто там, на другом конце, знали, что я никуда не денусь и отвечу. Знали и не торопились.

— Раз хотят поговорить — включай. Послушаем. Что предложат.

Экран тут же переключился.

Изображение, так же как и в прошлый раз, сменилось и показало, что и раньше — намеренно ухудшенное, зернистое, с горизонтальными полосами помех. Силуэт лица невозможно определить, одно размытое серое пятно на фоне ещё более серого шума. Голос с электронным искажением — тягучим, чуть металлическим, каким бывает звук, прошедший сквозь несколько слоёв аппаратного шифрования. Но что-то изменилось, и это я не услышал, а скорее почувствовал. В прошлый раз голос был ровным, уверенным, с той лёгкой иронией разумного, который держит ситуацию под контролем и прекрасно это осознаёт. Сейчас вроде те же интонации, но без иронии.

В рубке никто не двигался. Все внимательно смотрели на то, что сейчас скажет незнакомец с экрана.

— Адмирал Мерф, — произнёс голос. — Предлагаем остановить боевые действия.

Здесь я второй раз чуть не уронил челюсть на пол, но в этот раз я уже ожидал чего-то подобного.

И не торопился с ответом. Смотрел на размытый силуэт на экране и молча ждал. Пускай чувствует паузу.

— Слушаю, — произнёс я наконец, откинувшись на спинку командирского кресла. — Говорите.

— Я предлагаю вам сдаться.

В ответ я выдержал паузу. Долгую. Намеренную. Такую, после которой любая фраза звучит весомее, чем была бы без неё.

— Это весьма занятное предложение с вашей стороны, и, я бы даже назвал его весьма экстравагантным — произнёс в ответ негромко, почти равнодушно, будто речь шла о меню в местной кают-компании. — Но я не вижу ни одной причины его принять.

— Вы окружены, — ответил голос, чуть резче, чем прежде. — И у вас нет шансов. Вы же это понимаете.

— Окружены? С чего вы так решили? — спросил я, слегка склонив голову набок. — Расскажите мне про окружение. Мне стало весьма интересно, я вас внимательно слушаю.

Последовала короткая пауза, и я почувствовал, что неизвестный собеседник совсем не ожидал такого ответа. Он ждал встречных угроз или попыток торговаться с ним. Но ничего такого не последовало с моей стороны, кроме спокойного любопытства.

— Ваши абордажники заперты в одном из коридоров внутреннего уровня, — произнёс голос, чуть более чётко, чем раньше. — Три наших группы держат ключевые узлы станции. Выйти они оттуда не смогут. Вы потеряете всех или большую часть из них.

Три группы? Ключевые узлы? Интересно, можно считать, что уничтоженная группа входила в эти три? Или у них есть ещё одна группа? Интересно…

— Три группы, — повторил я вслух, нарочито медленно. — Это ведь не так уж много для целой станции. Вы уверены, что их хватит удержать позиции, если я решу, что переговоры себя исчерпали?

— Хватит, — коротко ответил голос. Слишком быстро для того, кто на самом деле уверен в ответе.

— Хорошо, — ответил я ему. — И что дальше?

Снова пауза. Более длинная. И я понял, что он явно не был готов к такому вопросу.

— Что значит, дальше? — спросил он.

— Ну вот, я окружён, — произнёс я терпеливо, будто объясняю очевидную вещь собеседнику. — Мои абордажники заперты. Вы заняли ключевые позиции и удерживаете их. И при этом вы вызываете меня и предлагаете сдаться. — Это звучит как переговоры тех, у кого хорошая позиция, но недостаточно времени. Или я что-то не так понял?

В ответ он что-то говорил, но не мне, а я пытался это расслышать, но не выходило. У меня складывалось ощущение, что мой противник что-то пересчитывал. Быстро. Не потому, что я его переиграл, а потому что я вёл себя не так, как он ожидал.

— У тебя одни юнцы, — произнёс голос наконец. — Подумай о них. Нас интересуют только учёные. Мы готовы отпустить твоих абордажников, если ты вернёшь нам учёных живыми.

— У меня хорошо подготовленные юнцы, — ответил ему, не повышая голоса. — И они умеют держать позиции. Это вы только что сами подтвердили, ваши группы стоят на месте и никуда не продвинулись за всё это время. Так что предложение может быть принято. Но только в обратную сторону. Это я предлагаю вам сдаться. Пока существует такая возможность.

— Вы недооцениваете нашу позицию, Мерф, — произнёс голос, и в этот раз в нём прорезалась короткая, почти незаметная резкость.

— Возможно, — согласился я легко. — Тогда помогите мне её оценить правильно. Я готов вас внимательно выслушать. Расскажите, что у вас есть такого, чего я не вижу на тактической схеме. Может быть, дополнительные силы за пределами станции? Мои сенсоры их не находят, но, может быть, я просто плохо смотрю.

— Это не ваша забота.

— Отчего же, — возразил в ответ. — Именно моя. Я как раз тот, кому предстоит решать, сдаваться мне или нет. Согласитесь, было бы странно принимать такое решение вслепую.

— Вы сейчас торгуетесь, Мерф?

— Нет, — ответил ему. — Я совсем не торгаш, и не умею торговаться. Просто разговариваю с вами. Это разные вещи.

— Зачем?

Хороший вопрос, подумал я. Честный. Именно поэтому заслуживает честного ответа.

— Хороший вопрос. Поэтому я честно на него отвечу. Вы прекратили огонь. Сами. Без видимой причины. А это значит, что причина есть — просто я её не вижу. Меня это интересует значительно больше, чем ваше предложение сдаться.

Возникла долгая пауза. Я ждал не торопя.

— Вы странный разумный, адмирал, — произнёс голос наконец. В нём появилось что-то новое. Скорее осторожный интерес. Такой, с каким смотрят на незнакомый предмет, который оказался совсем не тем, чем казался на первый взгляд.

— Мне часто так говорят, — согласился с ним, и в этот раз позволил себе едва заметную улыбку — не для собеседника, для себя.

— Нас интересует конкретный результат, а не бой.

— Это я уже понял. Вопрос в том, какой именно результат. — Я сделал паузу, взвешивая следующую фразу, как взвешивают снаряд перед тем, как зарядить орудие. — Потому что «учёные» — это слишком широко. Вас интересует один конкретный разумный из шести. Я правильно понимаю?

Вновь тишина — и довольно долгая. Заметно длиннее предыдущей. Настолько длинная, что я успел заметить, как Толли на своём посту едва заметно подался вперёд, как будто это могло помочь ему разобрать в эфире что-то дополнительное.

— Почему вы так решили?

— Потому что вы пришли сюда за ним. Остальные пятеро вам не нужны. Вы хотели забрать его тихо, пока я занимался пиратами в астероидном поясе. Не получилось, я всё ускорил и изменил расчёт. Теперь вы в ситуации, которую не планировали. И вы предлагаете сделку, потому что силовой выход обойдётся вам дороже, чем переговоры.

— Вы делаете большую ошибку, Мерф, — произнёс голос. — У вас есть последняя возможность передумать.

— Последняя возможность? — повторил я задумчиво. — Вас поджимают временные рамки. Это я уже понял. Значит, скоро что-то произойдёт, после чего разговор потеряет смысл. — Я посмотрел прямо на размытый силуэт, будто действительно мог встретиться с ним взглядом. — Так что именно?

— Я не обязан вам объяснять, — произнёс голос в ответ.

— Согласен, не обязаны, — легко согласился с ним. — Но именно вы вызвали меня. Это был ваш выбор. Значит, вам нужно, чтобы я что-то понял. Иначе зачем тратить вам своё время, да и моё тоже?

— Есть вещи, которые важнее вашей эскадры, адмирала и всего флота, вместе взятого. Вы вмешались в процесс, который начался задолго до вашего появления здесь.

— Понятно, я так понимаю, вы сейчас говорите про архив.

— Откуда вы знаете про архив?

— Я разговаривал с Кэрстоном, — ответил я просто. — Он очень подробно рассказал. И про архив, и про то, что в нём. И про то, кто первым узнал о находке.

Этими словами я явно озадачил собеседника.

— Вы блефуете насчёт архива, — произнёс голос. — Вы не знаете, где он находится.

— Отчего же. Мне это прекрасно известно.

Хотя я откровенно блефовал — не знал я ничего. Ни про архив, ни про содержимое этого архива, ни про моего противника. Только то, что Кэрстон успел обронить в нескольких коротких, отрывистых фразах, пока его осматривал медик. Немного. Почти ничего. Но иногда достаточно одной детали, чтобы собеседник решил, что ты знаешь всё остальное. Это старый фокус, которому меня когда-то научили: не нужно знать всю картину целиком, достаточно уверенно назвать один её угол — и собеседник сам дорисует остальное, испугавшись собственного воображения.

— Чего вы хотите, адмирал? — произнёс голос наконец. Тон изменился окончательно — из него ушла уверенность разумного, который контролирует ситуацию. Осталась осторожность разумного, который её переоценил.

— Переговоры, — ответил я. — Лично. Без оружия. На борту моего линкора. Вы — и я.

— Это не входит в…

— Вы вызвали меня, — перебил я спокойно, не дав фразе договориться до конца. — Предложили сдаться. Я предлагаю поговорить. Это значительно лучше, чем то, что я могу предложить в качестве альтернативы. Или вы думаете, что ваши три группы внутри станции удержатся, когда я брошу в бой все свои абордажные силы? А учёных я могу легко ликвидировать — они меня не интересуют.

— Вы не сделаете этого!

— А что может мне помешать? — ответил я, и сам удивился, насколько буднично прозвучал мой голос — будто речь шла о перестановке мебели в кают-компании, а не о жизнях шести разумных.

— Вы делаете большую ошибку, Мерф, — повторил голос. Но теперь в нём не было той уверенности, что раньше. Скорее — что-то похожее на усталость, на ту особую интонацию, с которой говорят разумные, понимающие, что теряют инициативу, но ещё неготовые в этом признаться даже самим себе. — Вы не понимаете, во что вмешались.

— Тогда объясните мне, — сказал я. — Я готов вас внимательно выслушать.

В этот момент экран погас.

Ну вот и поговорили.

Я понял, что они отключились, и перевёл взгляд на Толли — оператора связи, который сидел, чуть ссутулившись над своей панелью, как разумный, привыкший ожидать худшего. У него была манера вжимать голову в плечи, когда в эфире что-то шло не так, и сейчас она была в полной мере: узкие плечи подобраны, затылок втянут, взгляд бегает по показаниям приборов с той нервной торопливостью, что выдаёт вечное ожидание выговора.

— Толли, — хмуро произнёс я. — В следующий раз, когда они выйдут на связь, постарайся захватить больше данных о сигнале. Происхождение, мощность, направление.

— Постараюсь, адмирал, — отозвался оператор, не поднимая головы, пальцы быстро пробежались по сенсорной панели, вызывая на дополнительный монитор колонки цифр и осциллограмм. — Но картинка корректируется на их стороне. Это не помехи связи — они намеренно искажают сигнал. Источник каждый раз маскируется иначе. Работают по схеме плавающей частоты с рандомизацией на каждом пакете, да ещё и гоняют сигнал через ретрансляторы — я насчитал минимум три переотправки, прежде чем он дошёл до нас. У них стоит хороший генератор помех. Не кустарный. Военного класса, судя по чистоте маскировки.

— Понял.

Я откинулся в кресле и стал рассматривать пол рубки

«Вы делаете большую ошибку, Мерф. Вы не понимаете, во что вмешались».

Это явно было не угрозой. Предупреждением. Значит, у них есть козырь. И этот козырь не снаружи — пространство было чистым, сенсоры это подтверждали. Подкреплений нет. Других кораблей вроде тоже нет. Значит, козырь находится внутри станции.

Мысленно вернулся к разговору.

«Нас интересуют только учёные. Мы готовы их отпустить. Если вы вернёте нам учёных живыми».

Странная фраза. Они пришли за учёными и предлагают их отпустить в обмен на абордажников. Это странная логика. Это что-то другое.

Обычно в подобных ситуациях расклад прост и предсказуем: захватчики удерживают заложников как разменную монету, набивают цену, тянут время, требуют корабль и свободный коридор для отхода. Здесь всё не укладывалось в привычную логику. Пираты предлагали отдать нам абордажников, лишь бы получить назад учёных. Это переворачивало всю привычную логику с ног на голову.

Посмотрел, чем они занимаются, и понял, что у лейтенанта активно идёт перегруппировка. Он с сержантами воспользовался предоставленной паузой и сейчас активно менял позиции. Хотя и не хотелось его отвлекать, но пришлось:

— Баренс, — позвал я по внутреннему каналу.

— Слушаю, адмирал, — сразу отозвался лейтенант.

— Кэрстон. Что он сейчас делает?

Хорошо было видно через тактический канал, как Баренс поворачивает голову в сторону учёных и аккуратно начинает наблюдать за ними.

— Сидит. Медик его осматривает. Молчит.

— Смотрит куда-нибудь? На других учёных? На тоннели?

— Адмирал. Он периодически смотрит на одного из учёных. Не отводит взгляд.

— На кого именно?

— Не знаю его имени, адмирал.

— Опиши его.

— Невысокий. Немолодой. Седой. Левая рука перевязана. Держится отдельно от остальных.

Я мысленно перебрал группу учёных. Шестеро. Все в одинаковых серых комбинезонах станционного персонала, помятых, испачканных, местами порванных. Один действительно держится отдельно, я заметил это ещё раньше, но тогда мне было совсем не до этого. Кэрстон порой смотрит на него и не отводит взгляд. Медик возится с его запястьем. Левая рука перевязана.

Странно, подумал я, что за всё время боя этот седой ни разу не попытался заговорить ни с медиком, ни с остальными пятью.

— Баренс. Этот учёный — он сам отошёл от остальных или его оттеснили?

— Сам вроде, адмирал. Но я не уверен — не до них было. Остальные жмутся друг к другу. Этот в стороне. Как будто специально держит дистанцию. — Короткая пауза, и я почти услышал, как Баренс перевёл взгляд обратно, стараясь не задерживаться слишком долго. — Могу ошибаться.

— Баренс. Тихо. Незаметно. Этого учёного — в наручники. И держи отдельно от остальных. Прямо сейчас.

— Понял, адмирал. Сделаю. — В голосе не было ни капли сомнения — только сухая профессиональная готовность, с которой хороший офицер принимает приказ, даже не понимая пока всей его логики.

Через экран я видел, как Баренс коротким кивком подозвал одного из своих, рослого сержанта с позывным, который я так и не запомнил за короткое знакомство, и вполголоса отдал распоряжение. Никакой спешки, которая могла бы насторожить остальных пятерых учёных, до сих пор жавшихся друг к другу у стены коридора. Сержант подошёл к седому разумному со стороны, будто невзначай, обронил пару слов, я не расслышал, что именно он сказал и через несколько секунд на запястьях щёлкнули магнитные наручники. Седой не сопротивлялся и даже не удивился. Просто вздохнул и воспринял это с тем особым выражением лица, когда чего давно ждал, но втайне надеялся избежать.

— Готово, адмирал, — доложил Баренс. — Молчит. Не спорит. Странно спокоен для того, кого только что заковали.

— Именно это меня и беспокоит, — ответил я тихо, скорее самому себе, чем лейтенанту.

— Корсак, — произнёс я, — сенсоры. Всё пространство вокруг станции. Максимальное усиление. Прямо сейчас.

— Что ищем, адмирал? — спросила она, уже работая, а на скулах у неё уже читалась сосредоточенная собранность, с которой она встречала любую задачу, требующую точности.

— То, чего мы пока не видим.

— Ничего, адмирал. Пространство чистое.

Я кивнул.

Снаружи — ничего. Подкреплений нет. Других кораблей нет. Значит, их козырь находился внутри станции. Там, куда я пока не мог дотянуться.

«Вы делаете большую ошибку. Вы не понимаете, во что вмешались».

Вновь посмотрел на тактическую схему станции, которая вновь появилась на боковом экране — разветвлённая паутина тоннелей, шлюзов, технических отсеков и жилых палуб. Красные точки пиратских позиций не двигались. Они ждали. И я ждал вместе с ними. Ожидание, похоже, затягивалось.

Что же они задумали?