Незнакомец тоже это быстро понял. Он явно осторожничал. И не стал близко подходить. Остановился шагах в двадцати от Баренса и его парней, как раз там, где тусклые пластиковые плафоны освещения еле светили и позволил группе с ним встать за его спиной. Высокий, широкоплечий, в скафандре с неизвестным мне шевроном на рукаве, который я не мог толком разглядеть. Слишком далеко и плохое освещение в том месте. Держался он ровно, без показной или напускной расслабленности, так держатся разумные, которые не боятся, но готовы к провокации.

— Лейтенант, — повторил незнакомец, чуть мягче, как будто объясняя что-то очевидное. — Мы теряем время. У вас есть приказ?

— Есть, — отозвался Баренс. — Но лично я никуда не тороплюсь.

— А я тороплюсь, — ответил ему незнакомец.

— А меня это совсем не волнует, — в тон ему ответил лейтенант.

Голос у лейтенанта был спокойный. Сложно было сказать, чего, это ему стоило. Совсем недавно, на лётной палубе, этот же лейтенант смотрел на меня на меня с явным скрытым сомнением. Тогда в его движениях я почувствовал едва уловимую скованность разумного, который должен выполнить приказ, но не до конца верит в его правильность или сомневается во мне как в командире.

— Тогда выполняйте, — незнакомец слегка развёл руки в стороны — жест, означавший и открытость, и нетерпение одновременно. — Адмирал Мерф дал добро на выход. Учёные идут с нами. Это всё, что вам нужно знать.

Баренс молчал ещё секунду. Достаточно долгую, чтобы это читалось как сомнение, и достаточно короткую, чтобы не выглядело провокацией, и с каждой секундой у меня появлялось всё больше причин считать, что он толковый командир.

Отвлёкшись, я посмотрел на тактический экран, на нём сейчас искин линкора, по моей команде вывел тактическую схему тоннелей, которую искин линкора изменял и перестраивал приводя к реальности. Отличия схемы, той, что мы получили, и той, что получалась в реальности, были весьма значительны. Кэрстон Кэрстон подумалось мне, в какие же игры вы здесь играете? В соответствии с поставленной задачей и по запрограммированным мной алгоритмам искин просчитывал вторую группу и её примерную скорость движения. Мой алгоритм вроде работал без сбоев и, если ему верить, вторая группа уже прошла половину пути от шлюза. Вот только я совсем не был уверен, что они следуют проложенным мной маршрутом, так в достоверность полученной схемы меня теперь сильно смущала.

— Лейтенант, — снова заговорил незнакомец, и в его голосе появилось что-то новое, почти незаметное напряжение в голосе, — у нас ограниченное время. И я прошу вас не создавать ситуацию, которую потом будет сложно объяснить твоему начальству.

Намёк был прозрачный. Почти угроза — но такая, которую всегда можно переформулировать в заботу. Я слышал подобные фразы не впервые. Их говорят тогда, когда у говорящего недостаточно силы для прямого давления, но достаточно уверенности, чтобы изображать давление косвенное. Это старый приём, и обычно он работает — потому что большинство разумных, услышав такую фразу, начинают сомневаться, вместо того чтобы проверять слова говорящего.

Один из бойцов Баренса на правом фланге чуть сместился, реагируя на что-то боковым зрением. Я не сразу понял на что именно. Потом заметил не он один среагировал. Один из учёных в середине группы коротко, почти незаметно также обернулся назад. Туда, откуда они пришли. Пришли сюда не все? Промелькнула мысль. Часть осталась там?

Или он ждёт кого-то?

Я уже связаться с лейтенантом, когда он произнёс ровно и спокойно, глядя на незнакомца:

— Подождите.

Незнакомец чуть прищурился. Впервые за весь разговор он явно занервничал.

— Лейтенант…

— Я сказал — подождите, — повторил Баренс, и на этот раз в его голосе было что-то такое, что незнакомец замолчал.

Сам я вновь посмотрел на тактическую схему. Вторая группа. До позиции Баренса, если верить схеме, им оставалось четыре минуты. Может, три с половиной. Скорость в тоннелях была явно ограничена геометрией коридора. Потому что тоннели прорубались здесь криво, косо и вообще по принципу и так пойдёт, а самое главное, в этих тоннелях можно было запросто заблудиться. Поэтому время движения могло быть и медленнее.

Эти с учёными явно торопились, и в этой спешке уже читалась информация: время работало против них.

Незнакомец какое-то время молчал, поднял голову, чуть выше головы Баренса и посмотрел ему за спину. Вот только вряд ли он что-то там мог увидеть, там в полутьме тоннеля сложно было что-то рассмотреть. Кроме тёмного потолка, пучков кабелей вдоль опорных балок. Потом он снова посмотрел на лейтенанта.

— Вы связываетесь с адмиралом? — спросил он. Почти безразлично. Как разумный, которому ответ по большому счёту уже неважен ответ на его вопрос. Он явно задал этот вопрос, чтобы понять, чего, ждать дальше.

— Да, — ответил Баренс.

Это была ложь. Он со мной не связывался. Он уже и так знал всё, что ему нужно было знать. Но ложь прозвучала так естественно, что я почти поверил сам. У лейтенанта оказался неожиданный дар к этому делу, умение соврать без единого лишнего движения лица, которое обычно выдаёт.

Незнакомец слегка кивнул, как разумный, который принял к сведению информацию и пока не решил, что с ней делать. Его напарник, молчавший всё это время, чуть сместился влево, на полшага, почти незаметно, будто случайно. А я для себя отметил движение. Отметил и то, что правая рука напарника теперь находится ближе к кобуре, чем была совсем недавно.

Учёные в середине группы стояли молча. Их было шестеро все разного возраста, разной комплекции и все одинаково измотанные. У двоих явно свежие перевязки, наспех сделанные прямо поверх рабочих комбинезонов, кое-где сквозь ткань проступали тёмные пятна. Третий держал локоть осторожно, как держат вещь, которая при неловком движении причинит боль. Кто-то из них тихо что-то произнёс. Разобрать слов я не сумел, но интонация была понятна без перевода. Испуг в глазах, усталость, загнанная глубоко внутрь себя. Сложно было сказать, сколько времени они прятались в тоннелях.

Только Кэрстон стоял неподвижно, с тем же спокойствием, которое я заметил с самого начала. На нём был тот же потрёпанный рабочий комбинезон, что и на остальных, но держался он иначе не как разумный, которого куда-то ведут, а как разумный, который сам выбрал направление и просто идёт вместе с процессией. Он смотрел на Баренса. Не на незнакомцев, не на бойцов по флангам, а именно на Баренса. Как будто ждал чего-то конкретного от него и будто знал, что сейчас произойдёт.

Сам я смотрел на него и думал: разумный в заложниках ведёт себя иначе. Иначе держит плечи обычно опущенными, чуть вперёд. Иначе дышит нервно. Иначе смотрит, с той загнанной, отчаянной надеждой, которую невозможно подделать и невозможно скрыть. Кэрстон либо шёл с ними добровольно, либо обладал железной выдержкой, которой я у учёных обычно не встречал. Даже у лучших. Даже у тех, кто видел много.

Три минуты.

Расстояние сокращалось быстрее, чем хотелось бы. Искин продолжал обновлять данные, и линия, обозначавшая вторую группу, ползла по схеме неумолимо ровно. Рассчитано было так, что они двигаются, как будто уже не раз ходили этим маршрутом и не сомневается в его безопасности.

Я нажал на канал связи.

— Баренс, — произнёс я тихо. — Готовься. Вторая группа уже близко.

— Понял, — отозвался он, не изменив ни выражения лица, ни позы. Один только уголок рта, практически незаметно, почти ничего.

Незнакомец уловил что-то, нет ни слова, только движение губ лейтенанта под забралом. Его взгляд стал чуть острее. Так заостряется взгляд опытного игрока, который вдруг замечает что-то, что до сих пор не видел.

— Лейтенант, — произнёс он медленно, взвешивая каждое слово. — Я надеюсь, вы понимаете, что любое осложнение здесь будет вашей личной ответственностью?

— Понимаю, — ответил ему лейтенант. — Именно поэтому я жду.

Незнакомец молчал. А я смотрел на тактическую схему, вглядываясь в каждый тоннель, будто схема могла подсказать мне больше, чем показывала, будто где-то среди этих отметок на схеме скрывался ответ, которого я пока не видел.

Две минуты.

Где-то в глубине тоннеля, за спиной группы, что-то вновь едва слышно скрипнуло. Сложно было сказать, что именно, но незнакомец не обернулся. Он смотрел на Баренса, не отводя взгляда ни на секунду. И я подумал: вот где настоящая выдержка.

Баренс шагнул вперёд и остановился.

Он смотрел на Кэрстона.

Учёный встретил его взгляд спокойно. Не подавал знаков. Просто стоял, неподвижный в середине группы, как разумный, который давно принял решение и теперь просто ждёт, когда эти двое что-то решат. В этой неподвижности было что-то от терпения разумного, привыкшего доверять расчёту больше, чем панике.

Незнакомцы не открыли огонь сразу. И это было важнее всего остального.

Значит, бой им здесь не нужен. Стрельба в узком тесном тоннеле — это неуправляемый хаос, возможные потери со стороны учёных, и, главное, время. Они теряют время. Они по непонятным для меня причинам торопятся. Им нужно быстро пройти. С Кэрстоном и другими учёными. Живыми.

Это было их слабое место. И Баренс его нашёл, я видел, как именно в эту секунду что-то изменилось в его стойке. Едва заметно. Как меняется стойка у разумного, который понял правила игры и теперь готов играть по ним.

Он убрал оружие. Медленно, показательно, так, чтобы видели все, чтобы никто не смог истолковать этот жест как уловку.

Потом поднёс руку к уху.

Жест связи, привычный, обыденный. Взгляд у него ушёл чуть в сторону, как уходит у того, кто слушает. Лицо ровное, почти скучающее. Ни напряжения, ни торопливости. Он не запрашивал у меня ничего, хотя канал со мной оставался открытым. Он просто делал вид. Разыгрывал их, хотя никаких таких инструкций от меня на этот счёт он не получал.

Мне пришло в голову, что я недооценивал его с самого начала. Это случается реже, чем следовало бы, и признавать это было по-своему неприятно, но честно. Баренс всегда казался мне человеком действия, а не расчёта, но сейчас, глядя на него, я видел совсем другое: хладнокровие, железная выдержка, как будто это был его не первый боевой вылет.

Потом Баренс кивнул. Медленно, как разумный, получивший приказ, который ему не нравится, но спорить не с кем.

— Принято, адмирал, — произнёс он и повернулся к незнакомцу.

Голос был ровный.

— Добро получено. Проходите.

В ответ я почти улыбнулся. Почти, потому что ситуация к этому совсем не располагала. Но мысленно для себя отметил: он вспомнил мои слова. «Сделай физиономию попроще» И сейчас они были уверены, что он их не тронет.

Баренс отступил на полшага. Как и его парни, хотя он не давал команды, они просто сделали то же самое, расступились. Тоннель после этого стал чуть шире. Чуть доступнее. Именно настолько, чтобы это выглядело приглашением, а не ловушкой.

Незнакомцы переглянулись. Двое впереди обменялись взглядами — это я рассмотрел даже через мутноватую картинку камеры. Потом тот, что вёл переговоры, сделал знак остальным: всё чисто, идём.

Баренс прижался к стене тоннеля и приказал своим сделать то же самое.

Впереди пошли двое, что вели переговоры, в тяжёлых скафандрах, хорошо снаряжённые и вооружённые последними моделями винтовок. За ними — учёные, жмущиеся друг к другу, плечо к плечу. Пятеро, а может, шестеро — в полутьме сложно разобрать точно. Кэрстон шёл в середине. Сзади шли ещё бойцы неизвестных, которые плотно прикрывали их тыл. Всего около десяти бойцов. Шесть учёных. Узкий коридор, в котором четверо не разойдутся плечом к плечу.

Раненые учёные тормозили колонну, двое из них двигались с трудом, прихрамывая, стараясь не отставать, один едва переставлял ноги, его поддерживал под локоть кто-то из бойцов сопровождения, почти волоком. Это тоже я отметил. Слабые звенья в кризисный момент часто решают исход куда чаще, чем кажется на первый взгляд.

Когда Кэрстон поравнялся с Баренсом, их взгляды встретились.

Учёный не останавливался. Не говорил ничего. Шёл в общем темпе, голова прямо, руки опущены. Но в ту секунду, пока они смотрели друг на друга — секунду, не больше, — Кэрстон сделал едва заметное движение глазами. Вниз. И влево.

Потом отвернулся и пошёл дальше.

Баренс не изменился в лице. Выдержал взгляд без интереса. Как смотрят на стену.

Группа прошла по коридору и растворилась в темноте за поворотом. Звуки шагов затихали — неравномерно, как и должно быть у группы, часть которой ранена. Потом — тишина. Вентиляция. Капля.

Баренс подождал ещё несколько секунд. Потом произнёс тихо, не в пространство, а конкретно — в закрытый тактический канал своих бойцов:

— Малые группы, готовность. Не двигаться. Ждать.

И только после этого обратился ко мне.

Доклад был коротким. Без лишних слов, без интонаций — только факты:

— Адмирал. Группа прошла. Около десяти бойцов, шесть учёных, Кэрстон среди них. Двигаются к западному шлюзу. Я их пропустил.

Пауза. Короткая, но я её услышал. Потом он добавил:

— Кэрстон посмотрел на меня, а потом вниз и влево, когда проходил мимо. Не знаю, что это значит. Но он это сделал намеренно.

Я посмотрел на схему станции, висевшую на боковом экране рубки. Приблизительную, неточную — местные обитатели давно перестали согласовывать новые тоннели с кем бы то ни было, и схема отставала от реальности на несколько итераций расширения. Нити коридоров путались, нумерация секций не совпадала с реальными маркерами на стенах. Но кое-что на ней всё же было.

Вниз и влево от точки, где стоял Баренс.

Технический ярус. Ниже основных жилых и рабочих коридоров — туда, где проходят трубопроводы, кабельные трассы, резервные генераторы. Туда обычно не ходят без причины. Ни один здравомыслящий человек не выбрал бы такое место для встречи или укрытия, разве что у него не осталось иного выбора, или он точно знал, что именно там его никто не станет искать в первую очередь.

Но что там можно спрятать что-то. Или кого-то.

Кэрстон не просил помощи. Он на что-то намекал. Вот только на что?

У Кэрстона было спокойное лицо. Значит, была уверенность. Внутренняя уверенность, которая появляется у разумного, когда он точно знает, что именно он делает и зачем.

Кэрстон шёл с ними. Смотрел прямо. Держался спокойно. А я ничего не понимал, если честно, но, по всей видимости, это было послание, адресованное именно мне. Но что оно значит?

Вновь посмотрел на схему станции, и кое-что начало складываться. Ниже и слева на схеме находился только технический уровень станции. Который, в свою очередь, состоял ещё из нескольких подуровней. Что-то находится в техническом ярусе? Что именно там могло находиться? Или кто? И самое главное, как я должен это обнаружить? Там на схеме, числилось пять подуровней. Весьма протяжённых по длине. Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю, что. И ради чего тогда весь этот спектакль с пиратами, с маскировочными полями, с ложным вызовом был нужен? Что здесь есть что-то важнее самого Кэрстона, и тогда, почему я об этом ничего не знаю? Что-то, чего не было в том отчёте, который я получил перед вылетом сюда. И почему мне об этом вице-адмирал ни слова не сказал? Сам не знал? Почему глава дипломатической службы империи мне об этом ничего не сказал? Тоже не знал? А если это действительно разведка империи?

Вопросы наслаивались один на другой, и ни один из них не давал ответа, только новые вопросы, ещё более неудобные, чем предыдущие. Потом я скомандовал, коротко, не тратя слов на объяснения, потому что время объяснений уже прошло: