Законодатель Безмен сидел за столом и выписывал цитаты из «Кладбищенских размышлений» Гервея и «Ночных дум» Юнга.

— «Худшее, что он может мне сделать, — это назначить меня констеблем или отобрать мой приход». Ха-Ха!

«О что за сцена, что за маскарад!»

«Мой урожай — лишь поле сорняков!»

Как говаривал Иероним: «Счастье не для нас, бедных рептилий, ползающих по земле». Все говорят: счастье, счастье — такой вещи не существует, хотя каждый и представляет себе счастье, как нечто реальное.

Был горд моряк, когда ветра подули,

Корма и парус в море потонули.

Слаб человек! Но знаешь ли, о Боже,

Что Тейлор Джон — великий грешник тоже?

Если бы мне надо было заботиться лишь о себе, я бы нос натянул мистеру Дабл-Элефанту, а также мистеру Филигриворку. Надеюсь, доживу до того, чтобы увидеть «Развал материи и смерть миров», как сказывал Юнг.

В комнату вошёл Угол Тупинг.

— Что нового, мистер Безмен?

— Читаю «Терона и Аспазио», — ответил тот.

Угол Тупинг перебрал на столе все тома один за другим.

— Этой книги что-то я здесь не вижу, — удивился он.

— Да-да! — устало проговорил Безмен. — Это я так, размышляю вслух.

Он выглядел совершенно измученным.

Угол Тупинг раскрыл наугад какой-то том и начал читать.

Тут вошли мистер Рамкинс и мисс Нервинг. Рамкинс тоже взял книгу и прочёл следующее:

— «Лёгкость жужжащего рассудка», соч. Жено-Лукова, лакея.

— Джона Локка, — поправил Угол Тупинг.

— О, конечно, Жено-Логова, — повторил Рамкинс.

— Такой компании, как эта, — возмутилась мисс Нервинг, — я в жизни не видывала. Каждый толкует только о своих книжках! А я люблю беседовать во время прогулки. Пойдёмте гулять, это нам доставит удовольствие. У меня в жизни не было никаких удовольствий, я в этом убеждена. Вот дочки мистера Дабл-Элефанта развлекаются, как им вздумается, или мисс Филигриворк, которая что ни день выезжает в экипаже, и у неё есть ливрейный лакей, и горничные, и шляпки от Стормонта, и надувные шляпки, и свежая пара перчаток каждый день, и шляпки в стиле страданий Вертера, и в стиле Мэри Робинсон, и в стиле Марии Антуанетты блошиного цвета, и моя кузина Гибл Гэбл говорит, что я ни на кого не похожа. Я могла бы с тем же успехом уйти в монастырь. Они собираются прокатиться на почтовых каретах и экипажах в Воксхолл и Ренлей. А я раньше никогда в каретах не ездила, только к мистеру Джеко. А он понимает толк в верховой езде, и его жена наиприятнейшая женщина. Вы, конечно, не знаете, как у неё подвешен язык, да и сам он человек остроумный, и я уверена, что он станет компаньоном своего шефа, и у них есть комнаты для чёрной прислуги. Я в жизни не видывала таких домов. Он сказал, что у них в доме двадцать шесть комнат, и я ему верю — он не такой лгун, как его расписывает мистер Жвачкинс, он просто ему завидует…

— Хватит! Хватит! Замолчите! Довольно! — вскричал законодатель.

Это вконец рассердило мисс Нервинг — её оборвали на самом интересном месте, и она разразилась самой гневной речью, на которую была способна. Безмен выслушал её, будто он больше не законодатель, а святой великомученик, и затем торжественно обратился к компании со следующими словами:

— Говорят, женщина — хрупкий сосуд, но мне кажется, что это сосуд прочнейший. Женщины с детства более языкасты, чем мужчины. Я видел одну малышку ростом не более куста крапивы, но язык у неё был, как у городского приказчика; а мальчуган, который не глупее её, не знал бы, что и возразить, и если бы его спросили, молчал бы, словно он воды в рот набрал или проглотил язык. Можете не сомневаться, что эта женская особенность доставляет мне мало удовольствия. Столько же удовольствия она, по всей вероятности, доставляет и всем вам. Вот я стою и выслушиваю все эти дурацкие оскорбления. Если бы мне надо было заботиться лишь о себе, я бы им носы пообрывал.

По сему поводу Рамкинс заметил:

— Я полагаю, мистер Безмен, что Дамские рассуждения, по крайней мере некоторые из них, более познавательны, чем любая книга. Именно так я приобрёл многие свои знания.

— В таком случае, — сказала мисс Нервинг, — мистер Рамкинс, знакома ли вам песенка «Феба и Джеллико»?

— Нет, мисс, — ответил Рамкинс.

И, пока Безмен ходил по комнате из угла в угол, она спела:

— В самом деле, прелестная песенка, мисс, — сказал Рамкинс.

И тут всех позвали на вечеринку в дом одного из философов.