Все разошлись по домам, в кабинете остались только философы. Соскинс спросил:
— Как по-вашему, стихи Пиндара лучше, чем живопись Джотто?
— У Плутарха нет ничего о Джотто, — ответил Глоткинс.
— Но, — возразил Жвачкинс, — Джотто был итальянец.
— Прекрасно, но это ничего не доказывает, — заметил Соскинс.
— Плутарх был мерзкий и невежественный молокосос, — заявил Жвачкинс. — Ненавижу ваших подлых мошенников. Вот Арадобо через какие-нибудь десять или двенадцать лет станет гораздо более гениальной личностью.
— О да, — согласился Пифагореец, — Арадобо обещает быть неглупым малым.
— Я вообще считаю, — продолжал Жвачкинс, — что из любого набитого дурака можно сделать умника, если только правильно его воспитывать.
— Катитесь ко всем чертям с вашими рассуждениями! — воскликнул Эпикуреец. — Терпеть не могу рассуждения и всегда полагаюсь только на интуицию.
— И всё же, — добавил Глоткинс, — хотел бы я видеть, как Джек Потрошиттер вспарывает кишки этому Плутарху. Джек понимает в анатомии получше любого грека. Он одним махом всаживает свой хирургический нож по самую рукоять, потом четверть часа копается руками во внутренностях. Он не обращает внимания на вопли пациентов, хотя кричат они изрядно. Он чертыхается, запускает руки всё глубже и глубже и грозит выскрести им все кости изнутри, если они не будут лежать смирно. Какого дьявола валяются эти бездельники в клинике, если они не дают хорошенько себя покромсать!
— Пускай повесится этот твой Джек, — сказал Соскинс, — давайте лучше споём.
И Жвачкинс запел:
— Когда Разврат явился в мир
В желтушечном халате,
С распутницею сей вампир
Зачал дитя в разврате.
Дитя плешивое ползёт
Из чрева греховницы.
«Отныне мой блудливый род
Вовек не истребится!»
Дитяте не давала мать
Ни молока, ни каши,
И грудь пришлось ему сосать
У самого папаши.
Хирург — так звали малыша —
Лелеял мысль о мести,
Как мать, ножом распотроша,
Уложит он на месте.
Преострый нож заносит он
И бьёт её с разгона,
Но, в убиенную влюблён,
Берёт её он в жёны.
Из чрева мёртвой поутру
Родится лихорадка,
«Теперь вовек я не помру! —
Танцует муж вприсядку. —
Для опытов я напложу
Чертей себе на смену.
Сперва цингой их заражу,
Закупорю им вены».
Вот чадо стало опухать,
Отец кричит: «Удача,
Водянку мы открыли, мать,
И мир наш стал богаче!»
Прыщей он срезал кругляшки
В пылу неудержимом,
И поползли из них кишки
Со всем их содержимым.
— Ах, — вздохнул Глоткинс, — вы считаете нас, пифагорейцев, шарлатанами, а мы вас, киников, мошенниками. Я занимаюсь тем, что мне нравится, и кому какое дело до этого! Но при этом я всегда чувствую себя несчастным. Когда я думаю о хирургии, я теряюсь в сомнениях. Я люблю оперировать и потому взялся за это дело. Мой отец, например, делает то, что ему хочется, — и я такой же! Однако боюсь, что придётся мне это дело оставить. Когда одной женщине удаляли саркому, она так визжала, что я почувствовал себя совершенно больным.