Я оглядел избушку. За окном бушевала метель, но оставаться здесь было нельзя. Нас трое, пленных двое, один ранен и в любую минуту может свалиться в беспамятство. Если подельники смекнут, что их группа пропала, то поднимут тревогу. А сколько у них людей и чем вооружены, мы не знали. До Козловской в хорошую погоду не больше трех часов. В такую метель как повезет, но другого выхода я не видел.

— Уходить надо, — сказал я.

Рыжий поднял на меня взгляд. Сам он уже все понял, но, похоже, ждал, не предложу ли чего получше. Переждать метель здесь было заманчиво, только к утру избушка вполне могла превратиться в ловушку.

Леонов стоял у стола, снова просматривая телеграфную ленту, и постукивал пальцем по краю деревянного ящика с батареями. Потом поднял глаза и кивнул.

— Выходим в Козловскую сейчас же. Эпов должен узнать обо всем как можно скорее.

Он занялся аппаратом и батареями. Проверил катушки, ключ, провода, клеммы, пластины.

— Провода забираем? — спросил я.

— Сматываем. Все, что цело, лишним не будет.

Рыжий уже вытаскивал из угла моток и перегибал провод, проверяя изоляцию. Я помог уложить его. Бумаги и телеграфные ленты собрали в отдельный мешок.

Пока мы с Леоновым возились с оборудованием, Рыжий еще раз обыскал пленных. Вывернул карманы, прощупал сапоги, снял ремни. Из-за голенища одного вытащил узкую заточку.

— Гляди-ка, — буркнул он.

Раненому снова перемотали плечо. Веревку пропустили под локтями, стянули за спиной. Ноги тоже связали, но так, чтобы он мог передвигаться короткими шагами.

Со вторым не церемонились: руки за спину, путы на ноги, потом еще одной веревкой соединили обоих между собой.

Когда закончили, я оглянулся на печь. Угли почти прогорели. Рыжий принес охапку снега и засыпав погасил ее окончательно.

— Выдвигаемся, — сказал Леонов.

Оборудование укрыли плотнее, чем прежде. Батареи обернули полушубками, сверху уложили мешки. Пленных посадили рядом. Раненого устроили так, чтобы его не мотало на кочках и не выбросило, если полозья провалятся в рыхлый снег. Леонов еще раз проверил крепления ящиков и сел на облучок. Мы с Рыжим устроились сзади, по обе стороны от пленных. Тесновато, зато все под присмотром.

Едва выехали, ветер ударил с новой силой. Снег взметало в воздух сплошной стеной, видимость упала почти до нуля.

Лошадям было тяжело. Полозья то легко скользили по насту, то вязли в переметах. Избушка быстро исчезла за белой завесой.

Телеграфные столбы стали нашим единственным ориентиром. Темные расплывчатые силуэты возникали в белесой круговерти и снова исчезали. Иногда между двумя опорами мы долго не могли найти следующую, начинало казаться, что линия оборвалась. Потом впереди проступал очередной столб, и Леонов направлял лошадей к нему. Без линии мы запросто могли сбиться с дороги и угодить в овраг или распадок.

Леонов сидел впереди, подняв воротник до ушей. Не оборачивался, лишь время от времени подтягивал вожжи, когда лошадей сносило с колеи. Рыжий, наоборот, без конца вертел головой: пленники, дорога, лес по сторонам. Будто ждал, что из ближайшего сугроба полезет еще одна группа супостата.

Накрытые с головой пленники лежали тихо. Только раненый изредка тяжело вздыхал и шипел от боли.

Проехали с полчаса. Ветер чуть стих, и я решил попробовать его разговорить.

— Как тебя зовут?

Он повернул голову не сразу. Посмотрел на меня исподлобья и хрипло спросил:

— Вам что с того?

— Надо понимать, кого везем. Случись с тобой что, а мы даже не будем знать, что на кресте написать.

Он криво усмехнулся.

— Да какая разница. Напишите: Иван Непомнящий. Небось не в первый раз вам такое.

Рыжий уже открыл рот, но я остановил его движением руки.

— Можно и так. Только на Божьем суде имя человека чего-нибудь да стоит. Говори, как зовут и откуда ты.

Пленный помолчал.

— Мочулла, — сказал он наконец. — Александр.

— Откуда?

— Родился на Уссури. На выселке возле Турьего Рога. Отец из старообрядцев был, мать местная. Тунгусская кровь во мне. Тут таких, как я, хватает.

Говорил он негромко и через силу.

— Выселок значит у тебя там остался?

Он дернул здоровым плечом, будто хотел повернуться, но веревки не дали.

— Остался? Да чего ж там осталось? Все ваши благородия забрали.

— На кой им он понадобился-то? — хмыкнул Рыжий.

— На кой? Когда отец с пограничным разъездом сцепился, его убили. Потом и землю с домом забрали. Нашу промысловую заимку тоже изъяли, а рядом ваш проклятый телеграф провели. И все по закону, с бумагами, мол как положено. А закон ваш что дышло: куда повернул, туда и вышло.

— Так отец в драке погиб? — спросил я.

— Разъезд нашел его у зимовья. Время было тогда больно непростое. Батя пушниной с китайцами торговал. По-вашему, это контрабанда выходит была. А нам жрать надо было, семья-то большая. Слово за слово, кто-то стрельнул первым. Мать после того увела нас во Владивосток. Младшие от тифа померли, она и сама быстро сгорела. Все старшие братья и сестры уже сгинули: кто в Миллионке, кто в тайге, так я один остался.

Он помолчал, а потом продолжил:

— Работал при телеграфной конторе. На линии, на ремонтах провода тянул, столбы ставил, аппаратуру выучил. Учился у людей из почтово-телеграфной службы во Владивостоке и Хабаровке. Сначала думал, так и проживу: зимой аварии чинить, летом столбы да провод тянуть стану. Потом понял, что здесь мне жизни нет, и ушел за реку. Решил в Китай податься. Думал, там мои руки и знания нужнее будут. А там нашлись люди, которые вашего брата ненавидят не меньше моего.

— И ты с ними пошел, — сказал Рыжий.

— Пошел. А что оставалось? И только не делайте вид, будто не понимаете почему.

— Понять, откуда ненависть взялась, можно, — ответил я. — Только того, что ты теперь стал творить, это сильно не объясняет.

Он коротко глянул на меня.

— Винить меня вздумали? До меня дела никому не было, когда отца в землю уложили. Не было, когда мать по чужим дворам ночевала, чтобы нас прокормить. А теперь меня винить?

Рыжий не выдержал.

— Натерпелся ты, это верно. Доля выпала незавидная. Только продался ты сам. И невиновных под пули тащишь тоже сам. Будь моя воля, за такое я бы тебя прямо здесь прикопал.

Мочулла зло усмехнулся.

— Много у вас-то той воли?

— Хватает. И воли, и терпения, чтобы довезти тебя за шиворот до Козловской.

Я покосился на Рыжего. Тот уже начинал закипать, и разговор мог кончиться дурно.

К счастью, сквозь метель впереди проступили крыши, темные силуэты куреней и редкие огни.

— Станица, — сказал Леонов, не оборачиваясь.

В Козловскую мы въехали порядком окоченевшими. Из белой мути сперва выступили крайние курени, потом ограда и показались огни возле правления. После слов о пленных дежурный урядник сразу зашевелился. Проверил бумаги Леонова, выслушал меня и велел определить обоих в отдельную комнату. У двери ее поставили часового, за Балохиным послали человека.

Нас с Леоновым и Рыжим провели в соседнюю комнату. На столе стояли чайник и три стакана в подстаканниках. Чай был горячий, крепкий, пах дымком и лесной ягодой. Первый стакан я выпил почти залпом и только тогда почувствовал, как начал отходить от холода.

Рыжий пил молча. Леонов грел стакан ладонями и смотрел в одну точку, будто до сих пор разбирал в голове ночную передачу. Я тоже молчал. Теперь, когда добрались до своих, впервые появилось время хоть немного пораскинуть мозгами.

Через несколько минут пришел Алексей Юрьевич Балохин. За дверью послышались его короткие распоряжения, потом стон Мочуллы.

Вскоре доктор вернулся и сказал дежурному уряднику:

— Пуля в плечо ему угодила. Рана грязная, ещё и одежда присохла. Промыл, перевязал. Эпов опросит, если сочтет нужным, и сразу ко мне в лазарет ведите. Без ухода дело худо кончится.

Тем временем Леонов сложил привезенное оборудование в отдельном кабинете при правлении и потребовал ничего не трогать.

— Не переносить, не открывать. Бумаги тоже сюда. Потом сам разберу.

Примерно через час нас принял Эпов.

Первым докладывал Леонов: рассказал о перехваченных передачах, обнаруженной врезке и группе, которая пользовалась линией для ложных сообщений. Потом слово дали мне.

Я изложил все по порядку: где нашли лже-телеграфистов, как взяли, что успели выяснить по дороге, какие бумаги и оборудование обнаружили.

Петр Петрович выслушал, не перебивая, достал трубку, набил табаком, закурил и с минуту молчал.

— Значит, нашу линию для нас сделали бесполезной, а сами пользовались ею как хотели.

— Именно так выходит, — ответил Леонов. — И параллельно пустили нарочных по станицам вдоль Уссури. Не одного. Тут целая сеть работает.

Эпов затянулся, перебрал лежавшие на краю стола бумаги и вытащил одну депешу.

— Вот эта по обозу пришла.

Я посмотрел. На первый взгляд придраться не к чему: подпись на месте, дата сходится, номер соответствует журналу. Бумага обычная, текст короткий и вполне служебный: обоз отменяется. Такую принял бы любой писарь, если не знать заранее, что перед тобой подделка. В этом и была вся хитрость.

— Приведите того, кто ее принимал, — приказал Эпов.

Канцелярский служащий вошел с папкой под мышкой. Петр Петрович положил перед ним лист.

— Вчера это принимали?

— Так точно.

— Кто доставил?

— Нарочный.

— Кто именно?

Писарь полез в папку.

— Казака такого у нас прежде не видали. Лет двадцати пяти, Сизоненко Василий Дормидонтович, — прочитал он. — Из казачьего гарнизона в Камне-Рыболове. Бумагу передал, расписался и отбыл.

— И вы приняли?

— Все по инструкции, Петр Петрович. Подпись есть, номер есть, дата совпадает.

— Куда он потом делся?

Служащий растерянно пожал плечами.

— Отбыл сразу, вроде обратно поехал. Я не следил. Ему же назад и надо было.

Эпов несколько секунд смотрел на него, потом отпустил.

Леонов подался вперед.

— Могли использовать настоящий порядок доставки. Нарочный мог быть настоящий, а содержание подменили. Или переписали бумагу на правильном бланке, сохранили номер и пустили по цепочке как положено.

Эпов кивнул и развернул на столе карту. На ней сходились несколько маршрутов: путь по реке, дорога от приисков, старая гать, направление на Венюково, ответвление к Казакевичевой и короткая дорога к Лончаково.

Петр Петрович провел пальцем по линиям.

— Одним путем они не ограничились. Если обоз уже вышел, его можно направить туда, где охрана слабее и где нам труднее будет перехватить.

Он повернулся к писарю.

— Людей немедля к приискам. Отдельный разъезд к старой гати. Усилить направление по реке, свериться с пикетами и секретами: не проходил ли обоз. И сразу вестовых в Венюково и Казакевичеву. Передать: обнаружены фальшивые депеши по приисковым обозам.

После этого Эпов велел привести Мочуллу.

Допрашивал он полукровку спокойно, без угроз.

— Я отвечал только за свой участок, — сказал пленный. — Остального мне знать не полагалось. Мы должны были отрезать вас от связи. Между своими участками они общались сами. Меня это не касалось.

— Обоз куда перенаправят?

— Знаю только, что хотят увести на китайскую сторону. А куда именно и когда, того не ведаю. Не мое это дело. Все, что знал, уже сказал.

Сеть и вправду была разбита на части грамотно. Каждая группа знала лишь свою задачу. Провалится одна, остальные продолжат работу.

Мы нащупали лишь один узелок, а сколько их оставалось и где они действуют, пока никто не понимал.

Эпов распорядился отправить Мочуллу в лазарет к Балохину, а после лечения держать под охраной. Потом занялся нами.

Леонов оставался в Козловской. Ему дали небольшой конвой и приказали вернуться к избушке, где мы взяли лже-телеграфистов, собрать все, что там осталось: провода со столбов, инструменты, бумаги, ящики и прочее оборудование.

Нас с Рыжим Эпов отправлял в Лончаково. Мы должны были лично передать Овсянникову бумаги и приказ: перекрыть пути между Козловской, Лончаково и Венюково, проверить реку и сухопутные ответвления, усилить пикеты и секреты, задерживать подозрительных лиц до выяснения, а казаков держать готовыми выступить в любой момент по приказу.

Главное Петр Петрович проговорил отдельно:

— Ни при каких обстоятельствах не допустить перехода через границу.

Он посмотрел на нас обоих.

— Я постараюсь предупредить пограничных комиссаров на китайской стороне. Противник явно хочет, чтобы наши в погоне полезли на их берег. Если там еще и китайские части подтягивают так же умело, как нас, одной искры хватит. По всему видать, телеграфные умельцы именно этого и добиваются.

Пока писарь готовил бумаги, нас с Рыжим отправили в гостевой дом позавтракать.

Мы ели молча. Рыжий все еще не отошел. Ложка у него то и дело замирала над миской. Разговор с Мочуллой зацепил его сильнее, чем он пытался это показать.

— Ты чего закипел, Сема? — спросил я.

Он отодвинул миску и несколько секунд смотрел в стол.

— Видели мы уже таких, Андрей. Я про Мочуллу. Такой не остановится. Жалости в нем ни на грош.

— То, что с ним случилось, вины его не отменяет. И откуда ненависть взялась, я понимаю.

— Ты слишком часто пытаешься в противнике человека найти, Андрей.

— А иначе как понять, чего от него ожидать?

— Ты, Андрей, на службе. Казаку врага жалеть не гоже, коли тот против нас злоумышляет. Если паскуда смерть заслужила, чего с ней разговоры разговаривать?

— Я не про жалость, Семен. Без разбирательства мы так каждого встречного в петлю отправим.

Он стиснул челюсти и заиграл желваками.

— А я про другое. Как только слабину даем, наружу лезут всякие Лапшины, Домбровские, теперь вот Мочулла. А потом честному казаку под пули лезть да все это расхлебывать.

— В одном ты прав: слабину давать нельзя. Только понимать врага и жалеть его не одно и то же. Спор у нас с тобой, друг, пустой выходит.

Дверь приоткрылась.

— Бумаги готовы. И кони тоже, — сказал дежурный.

Мы сразу поднялись, накинули полушубки и вышли к правлению. До Лончаково добрались к полудню.

В кабинете Глеба Маркеловича, кроме него, были крестный и Албазов. Я передал пакет из Козловской. Овсянников проверил печати, прочитал все внимательно, вернулся к первой странице и только потом поднял голову. По лицу было видно: новости были очень не ко времени.

— Твою ж бога душу. Вчера нарочный уже привез письменное подтверждение: обоз идет измененным маршрутом. Сегодня он прошел через нас. Часа три назад ушел по реке на Венюково.

Я переглянулся с Рыжим.

— Не успели задержать?

— Да куда там. Со связью такая катавасия, что каждое распоряжение приходится проверять по нескольку раз. Партия небольшая, три подводы, потому и сопровождение запросили обычное. Думали, хватит.

Крестный нахмурился.

— Они ведь к нам не по реке пришли?

— Нет. Со стороны телеграфного тракта. Здесь их вывели на лед и после проверки бумаг отправили на Венюково.

Овсянников крикнул дежурного и велел поднимать реестровых и приготовительный разряд.

Я уже понимал, к чему все идет.

— Значит, ударить по обозу хотят возле Венюково. Чтобы тамошние казаки в погоне полезли на китайскую сторону.

Глеб Маркелович кивнул.

— Именно. Провокацию готовят, собаки. Ударят крепко, чтобы нашим выбора не оставить. А потом выясняй, кто первым границу нарушил.

Я посмотрел на бумаги.

— Тогда почему обоз сразу не пустили мимо Лончаково?

Овсянников коротко выругался.

— Так и собирались. Возничие говорили, что должны были идти другой дорогой. Только метель ее перемела наглухо. Пришлось сворачивать к реке возле нашей станицы.

Он резко поднялся.

— Все, хорош! Через полчаса выдвигаемся. Если свезет, перехватим на подходе к Венюково.

На площади все завертелось разом: хлопали двери правления, разносились команды, ржали лошади. Часть казаков Овсянников оставил перекрыть входы и выходы из станицы. Степан Анисимович с Албазовым проверили и усилили пикеты с секретами. Отдельный разъезд ушел к старой гати навстречу козловским. В передовой отряд вошли десяток Албазова и десяток кубанцев, среди них Рыжий.

Приготовительный разряд с Гордеевым остался в Лончаково: держать подходы со стороны Гнилого лога и следить за китайским поселком у Кубанской улицы. Только нашу пятерку, что ездила в Хабаровку, придали к основному отряду.

Меня Овсянников с Мельниковым определил в тыловое охранение. Наша пятерка должна была следить за тылом и дальними флангами.

Я успел сбегать домой, оседлал Беркута, проверил подпругу, взял запас патронов и вернулся на площадь. Овсянников сидел на своем коне, крестный на Абреке. Я взял берданку. «Ли-Метфорд» на морозе капризничал, а сейчас мне нужна была надежность.

Перед выездом Глеб Маркелович еще раз напомнил:

— На тонкий лед не лезем. Границу не переходим. Стрелять только в крайнем случае. Постараемся взять живьем, а там как Бог даст.

Свежий снег на Уссури почти замел след обоза. Местами он читался хорошо, потом пропадал на десятки саженей и снова проступал между торосами.

Примерно через час Албазов, шедший в авангарде, осадил коня рядом с Овсянниковым.

— След свежий. Обоз впереди.

Гнать быстрее было нельзя. Замерзшая Уссури вовсе не походила на гладкую дорогу. Лед местами громоздился торосами, между острыми гребнями лежали снежные надувы и пустоты. Лошади скользили и спотыкались. Переломать животным ноги было проще пареной репы.

Еще через час с лишним, уже возле Венюково, сквозь метель проступили темные пятна. Сначала просто тени. Потом я разглядел сани.

— Стой! — гаркнул Албазов.

Ответом стали выстрелы с китайского берега. Первые пули прошли над санями и защелкали по торосам. Лошади заметались. Конвойные закричали, пытаясь одновременно удержать обоз и понять, откуда стреляют.

Из белой круговерти на лед высыпали хунхузы. Человек сорок, не меньше. Они не перли толпой, а двигались короткими перебежками, прятались за торосами, охватывая обоз полукольцом.

Конвой растерялся лишь на миг, но быстро пришел в себя. Казаки спешивались и уводили лошадей к нашему берегу. Я передал повод Беркута одному из казаков, собиравших коней за снежным валом, и побежал к Мельникову.

Мы залегли за здоровым торосом и открыли огонь.

Нам тоже доставалось. То и дело осыпало ледяной крошкой от попавшей рядом пули. Хунхузы действовали слаженно, на обычных разбойников это было не похоже.

Они не ломились вперед и не сбивались кучей. Одна группа держала нас под огнем, другая уже тянула три подводы к маньчжурскому берегу. Противник знал реку, знал, где лед ровнее и где можно быстро пройти между торосами. Несколько человек с санями почти добрались до противоположной кромки.

Наши растянулись цепью. По льду двигались короткими бросками: один стрелял, второй перебегал. Люди скользили, падали на колени, ползли от одного ледяного гребня к другому.

Слева у кого-то пулей снесло папаху. Справа Минюхин вскинул берданку и выстрелил почти в упор. Хунхуз, тянувший за постромки обозную лошадь, дернулся и рухнул на лед. Второй тут же юркнул за снежный бугор.

— За кордон не идем! — надрывался Овсянников, перекрывая метель и пальбу. — На их берег не соваться!

Там нас могла ждать уже совсем другая сила.

На правом фланге мелькнул Рыжий. Он перебирался от глыбы к глыбе, после каждого выстрела меняя место и не давая противнику спокойно прикрывать увод саней. Рядом Ермоленко дергал заклинивший затвор, роняя патроны в снег. Рыжий успел выцелить еще одного хунхуза и тут же ушел за соседний торос.

Со стороны Венюково по русскому берегу уже спешила подмога. На исковерканный лед они с ходу не полезли, но крики и отдельные выстрелы становились все ближе. Если продержимся еще немного и не дадим увести обоз за кромку, численный перевес окажется на нашей стороне.

И тут случилось то, чего никто не ждал.

Когда сани почти дотянули до китайского берега, лед в нескольких десятках шагов позади них вспучился.

Грохнул сильный взрыв. Ледяной панцирь лопнул, одну подводу подбросило и швырнуло боком. Вверх ударил столб воды, с донной мутью и кусками льда.

Я инстинктивно пригнулся, закрывая лицо рукавом. Почти сразу рвануло снова. Потом еще раз. Выстрелы на несколько мгновений утонули в этом грохоте.

Позади саней расползалась широкая рваная полынья. Лед трещал и расходился, открывая черную воду. Обозные лошади обезумели. Одна рванулась, поскользнулась и с диким ржанием потащила перевернутую подводу к провалу.

Я начал пятиться к нашему берегу.

Прямо под ногами с пушечным треском пошла трещина.

Что-то ударило снизу. Вскинутая взрывом глыба подбила мне ноги, опора исчезла. Я рухнул, проехался ладонями по режущему краю тороса и провалился в воду.

Холод сразу вышиб дух. Тело на миг перестало слушаться. Намокший полушубок и сапоги потянули вниз.

Я вынырнул, хватая ртом морозный воздух, и обеими руками вцепился в кромку. В ушах стоял гул. Мир сузился до куска неба, черной воды и белого льда перед носом. Кромка после взрывов крошилась под пальцами. Стоило подтянуться сильнее, и край всякий-раз обламывался.

Течение подхватило ноги и потащило под ледяной панцирь. Сверху сквозь выстрелы, треск и вой метели доносились крики. Кто-то пытался бросить ремень, кого-то оттаскивали за ворот, чтобы еще один человек не ухнул в воду.

— Назад! — орал Овсянников. — Назад, мать вашу! Лед расходится!

Треск шел со всех сторон. Я вскинул голову и увидел Рыжего.

Он бежал прямо ко мне, на ходу скидывая полушубок. Сдернул ремень, отбросил винтовку.

— Андрей! — Расслышал я его голос, когда меня потащило вниз.

Я попытался подтянуться, но очередной кусок льда обломился под руками, словно намокший сахар. Пальцы сорвались. Вода сомкнулась над лицом, и течение все-таки затянуло меня под лед.