Козловская показалась после полудня. Сначала из-за березняка выглянул церковный купол, потом стал виден сизый печной дым, и наконец крыши куреней, занесенные снегом. Сани шли тяжело: за последние сутки колею хорошо так занесло.

Телеграфная линия тянулась вдоль тракта. Одни столбы заметно накренились, другие, наоборот, выглядели так, будто их совсем недавно выправляли.

Федор Матвеевич сидел впереди, натянув воротник. На дорогу почти не смотрел, зато каждый столб провожал взглядом. И возле одного попросил было придержать лошадей, после чего выбрался из саней, обошел опору и задрал голову.

— Провисание небольшое, — сказал он. — А крепление свежее.

— Ремонтировали? — спросил я.

— Может и так.

Он еще немного постоял, разглядывая изоляторы, и вернулся в сани.

В Козловской первым делом направились в правление. Ящики с батареями и приборами занесли и передали под присмотр дежурного. Пока Леонов сверял бумаги, о нас уже успели доложить Петру Петровичу Эпову.

Окружной атаман оказался на месте и почти сразу принял нас в кабинете, куда Леонов вошел первым.

— Старший телеграфист Леонов. Прикомандирован для внеочередной проверки линии.

Мы с Семеном зашли следом. Петр Петрович нас узнал, поздоровался и велел садиться.

Эпов прочел сопроводительную, потом приказ.

— До вас уже такие же ремонтники приезжали.

Леонов поднял глаза.

— Откуда?

— По бумагам они из Камня-Рыболова были.

— Что делали?

— Столбы осматривали, провода, аппарат на почтовой станции. Только связь после них лучше не стала.

— Когда приезжали?

Эпов ответил, и Леонов сделал пометку для себя.

— По самой линии что-нибудь необычное замечали, Петр Петрович?

Окружной атаман усмехнулся.

— Да уж почитай месяц с этим телеграфом непонятно, что творится. Один арест Овсянникова чего стоит. То прикажут подводы держать на западной дороге, то через час отменят. А письменных распоряжений нет. Потом из Хабаровки пришло предписание: без письменного подтверждения ничего не исполнять. Ну, про это вы, думаю, знаете не хуже меня.

Он посмотрел на нас с Семеном.

— Благодаря вам, братцы, с вашим атаманом Овсянниковым хотя бы все решилось благополучно. А то мы уже собирались его в Камень-Рыболов отправлять.

Эпов еще раз просмотрел приказ, вызвал дежурного и распорядился оказать нашей группе содействие.

Нам выдали ключ от избушки на линии, керосин, свечи, небольшой моток провода и несколько кусков изоляции, оставшихся после прежних ремонтников.

— Избушка перед станицей, у третьего перегона, — Петр Петрович ткнул пальцем в карту. — Раньше там линейные служители ночевали. Теперь держим на случай ремонта, иногда дозорных ставим. Печь цела, дрова обычно имеются, но запас небольшой.

На том и разошлись.

До избушки добирались почти три часа. Несколько раз приходилось слезать и расчищать занесенную колею. К вечеру еще и ветер усилился, что дела наши не ускоряло.

Изба стояла в стороне от дороги, за остатками старого частокола. Небольшая, потемневшая от времени, с низкой дверью и единственным окном. Вокруг росли березы и молодые ели. С тракта ее и летом не сразу приметишь, а теперь среди снега и серых стволов она почти терялась. Телеграфные столбы проходили шагах в сорока.

Замок поддался не сразу. Внутри намерз лед, да и железо, похоже, прихватило ржавчиной. Рыжий грел замок лучиной, я ковырял ножом, Леонов терпеливо стоял рядом и только напоминал, чтобы Бирюков не сломал ключ.

Наконец дверь распахнулась. На полу лежал старый лапник. В печи сохранилась зола, рядом была сложена вязанка дров. На столе стояла керосиновая лампа, вдоль стен — три лавки с тюфяками.

— Сначала печь, — сказал Семен.

Он взял прихваченный топор, расколол полено, настрогал щепы и развел огонь. Дым поначалу не хотел уходить в трубу, мы аж закашлялись.

— Трубу снегом прихватило, — выругался Рыжий.

Каким-то чудом он вскарабкался на крышу, прочистил дымоход и вернулся весь в саже. Зато скоро печь загудела как положено.

Через полчаса в избушке стало теплее. От промерзших стен еще тянуло холодом, но уже терпимо.

Леонов снял полушубок, поставил на стол длинный ящик и принялся раскладывать приборы.

— Основную линию нарушать нельзя, — сказал он. — Снимаем сигнал через отвод. Сама передача должна идти дальше, как и шла.

Рыжий подвинулся ближе.

— А они не почуют?

— Если сделаем чисто и сами передавать ничего не станем, то не должны.

— А если все-таки почуют?

— Узнаем, когда в двери постучат, — даже головы не подняв, ответил Леонов.

— Обнадежили, — хмыкнул Семен.

Федор Матвеевич проверил зажимы и продолжил:

— Наша задача не передавать, а слушать. Через этот участок идет много служебных сообщений. Погода, фураж, наряды, подводы, отчеты. Большая часть нам не нужна.

— Тогда что ловить?

— Необычное. Повторы, странные вызовы, длинные группы, которые не складываются в обычный текст. И обязательно время записывать. Кто вызвал, кто ответил, сколько ждал перед ответом. В Хабаровке подготовят несколько ложных распоряжений: маршруты разъездов, места дневок, передвижение подвод. Если противник и вправду сидит на линии, рано или поздно отреагирует.

— А если не отреагирует?

— Тогда и сами будем сидеть дальше. Записываем все: время, вызов, ответ, содержание, повторы. Даже если покажется пустяком.

— И все, что от Камня-Рыболова до Казакевичевой по этой нитке пройдет, тоже у нас будет?

— Если пройдет через наш участок, то, конечно, услышим.

— Люблю свою службу, — вздохнул Рыжий. — Особенно когда заранее обещают, что она будет вот такой нудной.

— Нудная служба обычно выходит спокойнее, нежели веселая, — улыбнулся Леонов.

На первый столб он полез сам. Закрепился кошками, добрался до перекладины и долго возился у провода.

— Андрей, держи конец!

Я натянул спускаемый провод. От столба мы повели его не прямо к избе, а дугой, пряча за стволами в кустарнике. Там, где открытого места избежать не удалось, провод закрепили низко и замаскировали.

На второй столб Леонов заставил лезть меня.

— Подымайся.

— Только приехали, а уже самое ценное мне доверили.

— Самое ценное на столе в избе лежит. Если сверзишься, приборы не пострадают.

— Утешили, Федор Матвеевич.

Рыжий остался внизу страховать. Я вбил кошки в обледенелый столб и полез. С непривычки зубья пару раз соскользнули, сапоги повело в стороны. Добравшись до перекладины, перевел дух.

Провода уходили в обе стороны: назад, к Козловской, и дальше по тракту. На одном из фарфоровых изоляторов белела свежая царапина.

Я провел по сколу пальцем.

— Федор Матвеевич!

— Что?

— Здесь недавно работали.

Леонов поднялся следом, осмотрел крепление и вынул складную лупу. Несколько секунд разглядывал штырь и ушко изолятора.

— След от инструмента, и правда свежий.

— Эпов говорил, столб меняли этим летом.

Федор Матвеевич подцепил ногтем какую-то крохотную щепку у железного штыря, завернул ее в клочок бумаги и сунул в карман.

— Спускайся.

К сумеркам закончили. Отвод завели в избушку под самой крышей и пустили по стене к столу. Снаружи еще раз прошли весь путь от столба до избы. На открытом месте провод почти сливался с серыми ветками, а возле стены уходил под край крыши. С тракта его можно было заметить, только зная, куда смотреть.

Леонов еще раз прошел все соединения, проверил цепь по прибору и только после этого кивнул.

— Работает.

Семен, сидевший возле печи, сразу оживился.

— Уже слушаем?

— Уже.

Аппарат пока молчал.

Мы поели сухарей, вяленой кеты и саломахи, которую успел сварганить Рыжий. После того, как повечеряли я спросил Леонова:

— Федор Матвеевич, утром можно к Ильке в гасян сходить? Дядя еще в Хабаровке говорил: гольды могли видеть чужих возле линии. Заодно проведаю побратима.

— До темноты вернешься?

— Вернусь.

— Тогда иди. Но сперва запомните порядок дежурства.

Ночь разбили на смены по три часа. Федор Матвеевич напомнил главное: если пойдет непонятная передача, будить его сразу.

Мы сменяли друг друга у стола, остальные спали на лавках, укрывшись полушубками. Время от времени аппарат оживал, лента ползла, механизм выстукивал точки и тире. Пришло сообщение о фураже, потом о погоде, еще позже кто-то запросил время отправления подвод. Все ровно то, чем старый телеграфист обещал забить нам голову.

Едва рассвело, меня сменил Леонов, а Рыжий еще спал.

Я собрался быстро. До гасяна предстояло идти через распадки, поэтому достал снегоступы, которые накануне дал крестный. Перетянул ремни на сапогах, проверил револьвер и повесил через плечо «Ли-Метфорд».

Федор Матвеевич так увлекся лентой, что, кажется, только кивнул мне вслед.

До гасяна добрался примерно за час-полтора.

На этот раз подошел со стороны реки. В прибрежных кустах что-то мелькнуло. Секунда, и на открытое место вышел Анда.

Тигр снова прибавил, в движениях почти не осталось прежней нескладности: тяжелая голова, широкие лапы, крепкий загривок. Он остановился, принюхался, узнал меня и подошел.

Ткнулся носом в ладонь, затем отступил и уселся, обернув хвост вокруг лап.

— Здорово, братец, гляжу не забыл.

Анда глухо уркнул.

Из крайнего де вышел Пасса. Старик щурился в серый утренний свет, пока не разглядел меня, потом поднял руку и что-то быстро сказал по-гольдски.

— Андрей! Духи привели тебя в добрый час.

— Здравствуй, дедушка Пасса.

Из соседних де начали выходить люди, кивали мне, кто-то окликнул по имени. Гасян только просыпался. Над крышами тянулся дым, у проруби возились мужчины, возле вешал женщина стряхивала снег с замерзшей рыбы.

Пасса махнул рукой, приглашая в свое де. Анда пошел следом, но у самого входа улегся на снег и положил морду на лапы, будто встал на охрану.

Илька лежал на настиле под двумя одеялами. За время после лазарета лицо еще не вернуло прежний цвет, но взгляд уже был ясный. Повязка на груди выглядела свежей.

Побратим повернул голову и улыбнулся.

— Андрей. Здорово ночевал.

— Слава Богу, Илларион. Как здоровье?

— Сесть могу, если медленно. Дышать могу, если неглубоко. В тайгу пока не пускают, — обреченно вздохнул он. — А мне бы на охоту…

— И правильно делают.

Илька попытался усмехнуться и тут же поморщился.

— Болит?

— Когда кашляю. И если глубоко вдохнуть.

Я рассказал про Леонова, линию и избушку.

Илька сразу перестал улыбаться.

— Наши охотники и правда людей в тайге видели.

— Каких?

— Сначала двое было. У них ящики, мотки провода, железо непонятное. Шли возле тракта, вроде ремонтников. Потом еще троих заметили. Те держались отдельно, старались никому на глаза не попадаться, сторожились постоянно.

— Давно это было?

Илька назвал время. Выходило, примерно тогда же, когда по участку ходили те самые «ремонтники», о которых говорил Эпов.

Пасса сидел у очага и перебирал сухие корешки.

— Люди идут по тайге, — сказал он по-русски. — Но она их не любит.

— Почему так?

— Зверь к их следу не подходит. Птица замолкает раньше, чем они покажутся. Даже дым они прячут, как человек, которому есть чего бояться.

Илька посмотрел на меня.

— Дед говорит, они чужие.

Пасса бросил корешок в огонь.

— Сколько будешь возле белой дороги?

— Пока не закончим.

— Тогда смотри не только на провода.

— А на что ещё?

— На тех, кто сам на них глядит.

Старик помолчал, глядя в огонь.

— Два берега долго смотрят друг на друга через белую воду. Пока лед крепок, людям кажется, что река стала дорогой. Потом лед ломается, и каждый вспоминает про свой берег.

Он поднял глаза.

— Сейчас люди идут с двух сторон, но есть еще и третья сторона меж ними.

— Большая беда будет?

Пасса кивнул на запад.

— Там слишком много чужих следов. И слишком много стреляющего железа. Беда на нашем берегу может разбудить силу на другом. Тогда она пойдет по реке и не станет разбирать куда и по кому ударить.

Не все я понял в словах старого Пассы. Любит он говорить загадками, но прежний опыт подсказывал: отмахиваться от них не стоит.

— Спасибо, дедушка Пасса. Я запомню.

Шаман положил очередной корешок на край очага.

— Анда теперь далеко в тайгу ходит. Иногда до темноты не возвращается. Сам добычу ищет.

Я посмотрел на вход.

— Он совсем уйдет?

— Если его тайга позовет. Он не собака и не человек. Одно плохо, что он людей не боится. А в клетку его не посадишь, пропадет…

Пасса посмотрел на меня внимательнее.

— Не твоя в том вина, Андрей. Это его кровь. Может, в следующий раз придешь, а его уже не будет в гасяне.

На улице Анда лежал там же и смотрел в сторону леса.

Я присел рядом, потрепал его за ухом.

— Ну что, братец, значит, будем чаще встречаться в тайге.

Тигр повернул голову, ткнулся лбом мне в плечо и снова уставился вдаль.

Я еще немного посидел рядом с ним, потом вернулся в де, попрощался с Илькой и Пассой.

— Не лезь пока в тайгу, — сказал я побратиму.

— Анинэ и дед мне каждый день это говорят.

— Значит, послушай умных людей.

— Ты сперва сам научись слушать, — усмехнулся Илька и поморщился от боли.

Анда проводил меня до края гасяна, но дальше не пошел. Стоял на снегу и долго смотрел мне вслед.

К избушке я вернулся задолго до темноты.

Леонов сидел у аппарата, Рыжий возился возле печи.

— С Илькой там как? — спросил Семён.

— Лучше, уже сидеть может, а вот дышать пока тяжеловато выходит.

— И то хлеб.

Я пересказал Леонову слова побратима про людей с ящиками. Федор Матвеевич кивнул и сделал запись в журнале. К вечеру мы снова распределили дежурства. Первым оставался Леонов, после него Рыжий, и последним я, в собачью вахту, так сказать.

Лег на лавку, но уснул не сразу. В голове вертелись слова Пассы о двух берегах и чужих следах. В прошлый раз такие разговоры закончились нападением хунхузов, а теперь вот вокруг телеграфа крутились непонятные люди, точно что-то злоумышляющие.

Я уснул, а разбудил меня Рыжий.

— Твоя очередь, Андрюха!

В избушке было темно, в печи потрескивали угольки, Леонов спал, отвернувшись к стене. Семен передал мне кружку остывшего чая и лег на лавку, даже сапоги не сняв.

Я подбросил пару полешек и сел к столу.

Первые полчаса прошли спокойно. Потом раздались щелчки. Сначала редкие.

Я записывал время сообщения.

Затем пошла передача, которая отличалась от остальных.

Сигналы были короткими, но промежутки между ними слишком правильными. Одни и те же группы повторились трижды. Потом последовала длинная пауза. После неё короткий ответ.

В голове резкой вспышкой всплыли воспоминания Добрецова, о том, что он в юношестве посещал кружок радиолюбителей. А потом на службе учил азбуку Морзе и может на слух расшифровать послание. Я закрыл глаза и попытался более отчетливо вслушиваться в сигналы.

Не сами знаки важны. Паузы, повторения. Подсказывал Добрецов. Ошибки, которые повторяются одинаково. Сигнал, который выглядит случайностью, но слишком аккуратно возвращается через равные промежутки.

Передача продолжалась.

Формально это могла быть обычная телеграмма. Но в ней не хватало главного — нормальной фразы. Слова будто подгоняли под одинаковые группы. Несколько знаков не складывались ни в одно известное мне слово. Зато одна группа повторялась после каждого короткого обмена.

На очередном вызове я всё же разбудил Леонова.

— Что? — Сел он мгновенно, протирая глаза.

— Послушайте.

Федор Матвеевич подался к аппарату. Несколько секунд сидел неподвижно, затем поднял палец, требуя тишины.

Передача закончилась.

— Это шифр, — сказал он. — Или кто-то работает очень уж грязно. — Повторяется один и тот же порядок, и паузы почти одинаковые.

— Вижу.

— Ответ пришел тем же почерком.

Леонов пробежал глазами наши записи за ночь.

— Козловская сейчас этот вызов точно не давала. Ее знак другой, и Казакевичево тоже.

— Значит, кто-то чужой сидит на линии?

Федор Матвеевич посмотрел на провод, уходивший в стену.

— Те ремонтники, — сказал я. — Если они сделали врезку где-то рядом…

— Тогда должен быть отвод. Найдем его глазами быстрее, чем по аппарату.

Я разбудил Рыжего.

— Одевайся.

— Что стряслось?

— У нас на линии гости.

Семен сел, моргнул и сразу полез за полушубком.

Леонов остался у аппарата.

— Я слушаю дальше. Вы идете по линии в сторону тракта. Столбы осматривайте снизу, на каждый не лезьте. Ищите провод, свежие следы, любое ответвление. Если найдете людей — сперва смотрите, а уж потом действуйте.

Я достал из ранца два бело-серых комплекта, которые сшила Саша. Один бросил Семену.

Рыжий развернул куртку и штаны.

— Андрюха, это что еще за саван такой?

— Чтобы тебя на снегу не было видно. Надевай.

— Саша шила?

— Угу.

— Тогда молчу, гожая вещь!

Мы быстро переоделись поверх теплой одежды, проверили оружие. Я затянул снегоступы, Семен взял лыжи Леонова.

Снаружи начиналась метель. Мелкий снег бил в лицо, дорогу уже затягивало, но черные столбы еще были видны.

Шли вдоль линии. Рыжий скользил чуть впереди, время от времени останавливался и тихо ругался: широкие лыжи норовили разъехаться.

Первые человеческие следы нашли у четвертого столба. Снег почти засыпал их, но направление читалось: двое отошли от линии в лес. Один шел ровно, второй будто подволакивал левую ногу.

Семен сбросил лыжи и присел.

— Свежие следы. Еще до метели тут прошли.

— Они?

— Может быть, надо проверить.

Мы свернули с тракта. След быстро терялся под свежим снегом. Через сотню шагов Рыжий снова остановился.

— Тут стояли.

Снег был примят возле двух елей. Семен прикрыл след ладонью от метели, сравнил край отпечатка со свежим и только после этого поднялся.

— Костер?

— Нет, просто они тут долго ждали. И ушли совсем недавно.

Впереди темнели кусты. Между ветвями мелькнул слабый желтый огонек. Рыжий поднял руку, и мы пригнулись. Ветер донес сухой металлический щелчок.

Я посмотрел вверх. От ближайшего столба к лесной низине уходил тонкий провод. Его обернули серой тканью и пустили между ветвями так, что с тракта не приметишь.

Семен медленно достал револьвер и снял лыжи.

В низине обнаружилась деревянная будка. Дыма из трубы не было, зато в единственном окне горел фонарь.

— Двое, похоже, — прошептал Рыжий. — Одного у окна вижу.

— Второй?

— Не знаю.

Мы разошлись. Семен обогнул будку справа. Я ушел левее, к задней стене. Снег глушил шаги, ветер тоже работал на нас.

Не прошло и десяти секунд, как справа грохнул удар. По всему видать, Сема вынес дверь. Тут же хлопнул выстрел, следом второй, уже из его «Смит-Вессона». Внутри тяжело рухнуло тело. Почти сразу задняя дверь распахнулась, и прямо на меня вылетел здоровенный детина.

Крепкий, жилистый, с коротким карабином. Я отбил ствол в сторону, врезался плечом, и мы вместе рухнули в снег.

Массу я не рассчитал: мужик оказался тяжелее, чем выглядел, да еще силен, зараза. Он полез за ножом. Я попытался перехватить запястье, но пальцы скользнули по мокрой рукавице. Клинок уже выходил из ножен, когда подскочивший Рыжий приложил его прикладом по затылку.

— Жив? — спросил я, поднимаясь со снега.

Семен присел, приложил пальцы к шее.

— Жив, чертяка.

Из будки донесся стон, первый тоже дышал. Семен угодил ему в плечо. На вид лет тридцать, узкое лицо, короткая борода. Возле стены стояли переносной аппарат, батарея и моток провода. На столе лежали исписанные листки.

Я взял один.

Группы цифр и букв, никакого текста.

— Леонов был прав.

— С этим потом разберемся, а пока тащим обоих в избушку.

Пленных связали. Раненому наскоро перетянули плечо. Второй за это время пришел в себя и попытался дернуться, но, увидев револьвер перед носом, передумал. Карабин, аппарат, бумаги и батарею сложили в мешок. Провод от будки Рыжий перерезать не стал: снял с ближайших веток и спрятал конец в снег. Леонов сам решит, что с ним делать.

Обратно шли медленно.

Раненый то и дело стонал, второй шел молча. Я всю дорогу думал о листках из будки. Если это и вправду их обмен, Леонов сверит группы с ночными записями. Может, удастся узнать что-то новое.

Возле нашей избушки второй внезапно рванул в сторону. Семен подбил ему ноги.

— Еще раз попробуешь тикать — прикопаем прямо тут, глядишь весной оттаешь.

В избушку обоих втащили без церемоний. Раненого посадили на лапник в углу, а второго у стены, связав ему руки за спиной.

Леонов оторвался от аппарата. На столе белели две исписанные полосы ленты.

— Это кто?

— Сейчас выяснять станем, — ответил Рыжий.

Он достал перевязочный пакет и принялся бинтовать простреленное плечо. Работал быстро, без особой нежности, отчего раненый то и дело шипел.

— Имя? — спросил Семен.

— Мы линию ремонтировали, — сквозь зубы пробормотал тот.

Рыжий затянул бинт и усмехнулся.

— Ремонтировали. С телеграфным аппаратом в сугробе. Имя?

Тот промолчал, и Сема повернулся ко второму.

— А ты говорить станешь?

Тот сразу заговорил:

— Братцы, я на ночевку зашел! Метель же. Этого человека первый раз вижу. Пустил погреться, Христом Богом клянусь!

— С карабином спал?

— Тайга ведь, тут все с оружием.

Я положил на стол лист с группами знаков.

— Кто был на том конце провода?

Раненый сплюнул на пол.

— Никто.

— Мы слышали ответ.

— Мое дело линию чинить.

— Ну все, мы тут не в бирюльки играем, а вы еще того не поняли, кажись! — Рыжий взял его за перевязанное плечо и сжал.

— Все! — Мужик побледнел, заорал и попытался вывернуться. — Ладно! Убери руку.

— Говори все, что знаешь.

Раненый тяжело отдышался, посмотрел на Рыжего, на меня, потом на Леонова.

— Наживку вы проглотили, — вдруг усмехнулся он.

— Какую еще наживку? — Семен шагнул ближе.

— Думаете, прицепили свою жестянку к проводу и стали тут хозяевами? Вам дали услышать ровно то, что было нужно.

— А настоящие сообщения где?

— Уже по станицам скачут с приказами, вы ж сами распорядились доверять лишь вестовым.

Леонов резко поднялся.

— Какие приказы?

— Не знаю.

— Кто подписывал?

— Те, — оскалился раненый, — кому вы верите.

Рыжий дернул его за ворот.

— Что по обозам с приисков знаешь?

На этот раз пленный глянул иначе, в его глазах мелькнул азарт.

— С золотишком и ты интересуешься? Так идут обозы. По своим дорогам идут. А может, уже и не по своим.

— Куда их ведут?

— За реку, на китайский берег.

— Зачем?

Раненый перестал улыбаться.

— Чтобы вы за ними полезли. Чтобы ваши высокоблагородия потом друг другу глотки рвали, разбираясь, кто такой приказ отдал. А на том берегу по вашим сотням откроют огонь.

— Значит, хотите столкнуть наши сотни с китайцами?

— Стрельба и без нас начнется. А пока вы с китайцами станете резаться, золото уйдет дальше.

— Хунхузы, — процедил я.

Мужик рассмеялся и тут же закашлялся.

— Удобное определение. Кого хошь можно так назвать, чтобы потом стрелять и объяснять: мол, разбойника убил.

— А ты кто такой будешь, чтобы сотни людей на границе под пули подставлять?

Он дернулся вперед, насколько позволяли веревки.

— Я тот, кто будет резать вас, пока не уберетесь с моей земли! Мой дед здесь жил, отец жил, а потом пришли вы. Сначала с бумагами и миром, потом с ружьями и приказами. Провода свои протянули и решили, что земля теперь ваша?

Рыжий шагнул к нему, но я придержал Семена за плечо.

— Ты не землю спасаешь, — сказал я. — Ты людей извести хочешь, и наших, и китайцев.

— А мне-то они на кой? Они уже и так мертвецы! — выкрикнул пленный. — Завтра начнут стрелять друг в друга, и вы не успеете ничего сделать.

За спиной щелкнул телеграфный аппарат.

Раз, затем ругой.

Все замолчали.

За стенами не на шутку разыгралась метель. Леонов бросился к столу. Лента поползла под его пальцами. Он быстро записывал знаки.

— Что там? — спросил Семен.

— Короткая передача с промежуточного узла.

— Читай, Федор Матвеевич, будь добр!

— «Подтверждение получено… Обозу изменить маршрут…»

Пленный у стены, услышав, тихо засмеялся.

— Вот оно. Началось, и уже завтра ваши пароли гроша ломаного стоить не будут. Свои будут стрелять по своим же.

Аппарат щелкнул снова, было два коротких сигнала, пауза и еще один.

Карандаш в руке Леонова хрустнул.

— Что теперь? — спросил я.

Он поднял на нас глаза.

— Ответ.

— Что передают? — рявкнул Рыжий.

Федор Матвеевич медленно произнес:

— «Люди на месте».