К нашему дому мы вернулись уже под утро. Дядя лишь раз задержался у перекрестка, пропустил мимо сани и, когда колокольчик стих за соседними домами, свернул в переулок.

Внутри все осталось, как и несколько часов назад. Только вода в медном кувшине успела схватиться льдом.

Дядя зажег лампу и молча снял пальто.

Я подошел к умывальнику. Лед разбил рукояткой ножа. Вода обожгла холодом. Сперва вымыл лицо, потом руки. Кровь оттиралась плохо: засохла на костяшках, забилась под ногти, въелась в манжету рубахи. Воду пришлось менять несколько раз.

На щеке обнаружил тонкую царапину. Видать, заработал в драке и сам того не заметил.

Я снял сюртук и жилет, вынул из кармана брюк «бульдог» и положил на стол. Дядя достал из шкафа мою справу. Я переоделся и подтянул портупею.

Аркадий Игнатьевич взял «бульдог», отодвинул кровать и открыл тайник. Достал мой «Смит-Вессон», проверил оба револьвера, «бульдог» убрал обратно, а мой протянул мне.

Потом сел за стол, быстро написал несколько строк на чистом бланке, поставил печать и дождался, пока застынет сургуч.

— Покажешь дежурному, когда вернешься в казарму.

Городской костюм дядя убрал в шкаф, а испачканную рубаху завернул в бумагу.

— В десять утра вместе с Семеном явитесь в штаб.

На улице мы разошлись. Дядя направился к штабу, я к казарме.

Дежурный унтер долго рассматривал записку, потом поднял на меня глаза.

— До утра, значит, по служебной надобности?

— Так точно.

Он еще раз проверил подпись и вернул бумагу.

— Проходи.

Семен не спал. Сидел на нарах, прислонившись к стене, и штопал рукав полушубка. Увидев меня, отложил иглу.

— Здорово ночевал, Семен.

— Слава Богу, Андрюха. Я уже думал идти тебя искать.

Я снял полушубок и повесил у нар.

Рыжий втянул носом воздух и подозрительно прищурился.

— Ты где это был? Духами от тебя несет. Что, перед женитьбой все публичные дома в Хабаровке посетить вздумал, братец?

— Все потом, Сем. До побудки почитай времени не осталось. Дай хоть час дремануть.

— Нет, ты погоди. Я, может, за товарища радоваться должен. Или завидовать.

— Радуйся, Сема.

— Вот знал бы я, что у тебя такая веселая родня, давно бы сам к Аркадию Игнатьевичу в племянники записался.

Я лег, не раздеваясь, и почти сразу уснул.

Побудку услышал словно издалека. Кто-то ругался из-за пропавшего сапога, гремели котелки, у двери толкались казаки. Голова была тяжелой, во рту пересохло. Казалось, не спал вовсе, а лишь на несколько минут провалился в темную яму.

На завтрак дали чай и кашу. Я успел проглотить несколько ложек, когда появился Моренченко.

— Вас двоих дежурный спрашивал, — сообщил он. — Велел после завтрака явиться. А меня к обозному вызвали. И зачем я вчера этому старому про подковы рассказывал? Теперь хочет, чтобы я в конюшне подсобил: сбрую проверить, копыта и все остальное. Видать, один я во всей Хабаровке умею лошадь от коровы отличать.

Саня допил чай, подхватил шинель и ушел. Поручение его не обрадовало, но и подозрений не вызвало.

Без пяти десять мы с Семеном вошли в штаб.

Дежурный провел нас в кабинет дядьки. Аркадий Игнатьевич сидел за столом и что-то сверял по картам.

— Проходите, садитесь, — бросил он, не поднимая головы.

Мы уселись напротив.

— Связь полностью восстановили. Линии чисты, аппараты исправны. Теперь о вчерашнем. Семен, это в первую очередь для тебя, Андрей уже часть знает.

Дядя отложил бумаги и заговорил, будто зачитывал приказ:

— Первое. Овсянников не виноват и к преступному умыслу отношения не имеет. Его именем и служебными бланками прикрылись, чтобы отвести подозрение. Второе. Руднев и этот Савин, или Савицын, не одна шайка-лейка, в которой все друг друга знают. По всему выходит, это отдельные звенья одной сети. Каждый делает свое и получает ровно столько сведений, сколько ему положено для дела.

Семен шевельнулся, собираясь спросить, но дядя поднял ладонь.

— Брать сейчас известных нам мелких исполнителей глупость несусветная. Скрутим одного, и вся сеть замолчит: сменят условные знаки, оборвут связи, люди уйдут за реку. Получим пару фамилий и потеряем тех, кто ими управляет.

Аркадий Игнатьевич повернулся к нам и оперся пальцами о край стола.

— Наша цель выяснить, откуда этой сетью руководят. Нужно вклиниться между теми, кто отдает команды, и теми, кто их выполняет. Причем так, чтобы противник до последнего считал: все идет как прежде, то бишь по его плану.

Он достал из кожаной папки сложенную вчетверо карту телеграфного тракта и развернул на столе.

— Поэтому телеграф перекрывать не станем. Наоборот, линия будет работать. Но часть передач начнем слушать прямо с линии, вне станций, и сверять с тем, что потом попадет в приемные журналы.

Дядя провел карандашом по карте.

— Вы выходите на тракт в район станицы Козловской. Точнее, на лесной перегон, не доходя до самой станицы. С вами пойдет старший телеграфист, человек проверенный. Ваша задача скрытно подключаться к линии и записывать передачи на участке Козловская — Казакевичевская.

Карандаш остановился на изгибе тракта.

— Вот здесь линия уходит от дороги в лес, — дядя постучал ногтем по карте, — и теперь мы знаем, что примерно тут работают несколько групп. Но не знаем, кто кому передает распоряжения, что связано с золотом, зачем двигают людей и пикеты. Потому спешить не станем. Дадим им продолжать и будем смотреть.

— Они же поймут, что за ними следят, — заметил Семен.

— Не поймут, если сами не полезем на рожон. Для них перебои закончились, линия снова исправна. Именно так они и должны думать.

Дядя достал второй лист.

— В группе будете вы двое и старший телеграфист.

Федор Матвеевич Леонов оказался невысоким мужчиной лет пятидесяти, с широкой окладистой бородой и удивительно чистыми руками.

Он внимательно осмотрел карту.

— Нужен удобный подступ к столбам.

Палец телеграфиста прошел вдоль линии.

— Вон тут старая линейная избушка. Начнем с нее.

— Тут и до Илькиного гасяна недалеко, — показал я.

— Заодно проведаете друга, — сказал дядя. — Гольды по лесу ходят чаще нас, может, и они что заметили.

Аркадий Игнатьевич перевел взгляд на Леонова.

— Перед выходом, Федор Матвеевич, покажите им самое нужное. Телеграфистов из них не готовим, но, если с вами что случится, совсем беспомощными оставаться они не должны.

Для станичных правлений уже приготовили бумаги. Официально нас назначали в охранение специалиста, направленного на внеочередной осмотр телеграфного тракта после недавних перебоев.

По этим бумагам мы могли осматривать столбы и изоляторы, проверять поврежденные участки, получать подводы, просить ночлег и пользоваться линейными избушками. Разрешалось сверять журналы ремонта, расход проволоки и изоляторов, выяснять, какие ремонтные партии проходили по участку.

Через час Федор Матвеевич устроил нам занятие.

На столе появились телеграфный ключ, звуковой аппарат, небольшая батарея, линейный гальванометр, зажимы, моток проволоки и два изолятора.

— Вот линия, — сказал Леонов. — Вот прибор. Между ними должен быть путь для тока. Обратный ток идет через землю, потому один конец подключаем к проводу, второй на заземление.

Он показал, как сделать отвод.

— Подключаться нужно так, чтобы обычная передача не прервалась и ток заметно не просел. И при том никаких следов на проводе не оставить.

Федор Матвеевич объяснил, как слушать аппарат, записывать сообщения и отмечать время. Каждой передаче отводилась своя строка: часы и минуты, вызов, ответ, содержание и примечания.

— Примечания зачем? — спросил Рыжий.

— Чтобы через неделю вы отличили одного телеграфиста от другого. Кто-то долго отвечает на вызов, кто-то дважды касается ключа, кто-то путает похожие знаки и возвращается. Для неопытного уха все это одно несвязное щелканье. А у каждого телеграфиста меж тем свой почерк имеется.

Семена больше занимало не устройство, а как все это прятать и беречь в дороге.

— Батарею от холода как защитить?

— Утеплить, но наглухо не закупоривать. Следить за раствором. Перед работой отогревать постепенно.

— Провод где прятать?

— На снегу не оставлять и в свежий снег не закапывать: борозду заметят быстрее самого провода. Вести по старым корням, сухостою или канаве. И так, чтобы за минуту можно было все снять и уйти.

— А я сам смогу хоть пару слов передать?

— Всему свое время.

Он заставил нас по очереди подключать аппарат, проверять ток, находить обрыв и отличать неисправность прибора от повреждения линии. Мы научились принимать короткие сигналы, записывать несколько простых знаков, подавать условный вызов, снимать зажим и отключать батарею. Научиться принимать на слух и передавать ключом азбуку Морзе за день, конечно, научиться нереально, на это требуются месяцы. Но судя по всему Добрецов её знал, потому-как я ловил себя на мысли, что практически всё понимаю.

Несколько раз я нарочно ошибался, но все равно схватывал быстрее, чем следовало. После первого показа руки уже сами помнили, куда вести провод и в каком порядке проверять цепь. Федор Матвеевич это заметил.

— Вы, Андрей, прежде с такими приборами встречались?

— Нет.

Он ничего не сказал, только после этого стал внимательнее следить за моими руками.

Семен учился медленнее. Сперва путал зажимы, сердился, а потом собрался и повторил весь порядок без подсказки.

— Вот теперь правильно, — одобрил Леонов.

К вечеру выдали снаряжение.

Приборы уложили в два ящика. Батареи поместили в утепленный футляр, запас проволоки свернули отдельно. Туда же пошли зажимы, инструмент, запасные изоляторы, тетради и карта участка.

К бумагам добавили деньги на подводы и ночлег.

Дядя дважды проверил список.

— Самим без нужды ничего не передавать.

Он посмотрел на Семена.

— Записи вести в двух экземплярах. Если почуете, что вас могут взять, рабочие журналы и условные отметки уничтожить.

Позже дядя принес телеграмму, поступившую почти сразу после восстановления связи.

Сообщение выглядело обыкновенно. Ремонтной партии предписывалось изменить место встречи и направить подводы на другой участок. Внизу значилось: распоряжение из Камня-Рыболова.

Семен прочел и нахмурился.

— Тут все по форме.

— В том и беда, — ответил дядя. — Эта ремонтная партия еще даже из Хабаровки не вышла.

Он сложил телеграмму и убрал в папку.

— Нам нужно, чтобы они продолжали посылать свои распоряжения. Здесь все передачи будут проверяться. А завтра нарочные уйдут по станицам с приказом: никаких распоряжений, пришедших только по телеграфу, не исполнять без письменного подтверждения.

До отбоя оставалось меньше часа. Федор Матвеевич забрал батареи с собой.

— Застудите раствор, утром получите два ящика бесполезного железа, — пояснил он. — В дороге приборы беречь нужно.

— Больше, чем себя? — спросил Семен.

— А ты сам, как думаешь? Мертвый телеграфист ничего не передаст и не примет.

Мы попрощались с Федором Матвеевичем и вернулись в казарму. Снаряжение уложили возле нар. Моренченко уже дрых на своем месте. После почти бессонной ночи мне казалось, что усну сразу, но сон не шел. В голове вперемешку стучали телеграфные знаки.

Семен заворочался рядом.

— Не спишь?

— Не сплю.

— Я все думаю. Раз приказ пришел из Камня-Рыболова, значит, там их человек сидит?

— Или кто-то очень хочет, чтобы мы именно так подумали.

— Тоже верно. Ладно, Андрюха, на месте разберемся, кто там и что по Морзе стучит, правда и нам этому еще учиться и учиться.

Он вскоре засопел. Я еще немного поглядел в темный потолок и тоже уснул.

Разбудили нас до подъема. Во дворе уже стояли сани. Моренченко устраивал под дугой купленный на рынке колокольчик и ругался на лошадь, которая все тянулась мордой к его рукаву.

— Нечего, — говорил он ей. — Я сам не завтракал. Вот довезем начальство, тогда обоим чего-нибудь дадут.

— Какое еще начальство? — спросил Рыжий, забираясь в сани.

— Тебя, Сема. Кто же еще станет под тулупом сидеть, пока я вожжи держу?

— Здорово ночевал, Саня. — Я подошел и пожал ему руку.

— Слава Богу, Андрей. Ну что вас вчера так долго при штабе мурыжили?

— Да ничего особенного. Больше по бумагам. Телеграфиста вот до Козловской сопровождаем, по ремонтным делам. Нас с Семеном к нему приставили. Так что в санях придется место оставить еще под приборы и инструмент.

— Коль надо, сделаем.

Федор Матвеевич устроился у переднего борта. Ящики уложили посередине на солому, обвязали веревкой и прикрыли войлоком. Мы с Семеном сели по бокам, чтобы на ухабах их не било о борта. Батареи накрыли старыми тулупами, которые Леонов принес с собой.

Из Хабаровки выезжали на рассвете. На улицах еще горели редкие фонари. У постоялого двора разгружали обоз, от лошадей валил пар. За последними домами дорога сразу стала белой и пустой.

Ночью снег не шел. Полозья легко скользили по накатанному тракту. Телеграфные столбы тянулись справа от дороги, то подходя почти вплотную, то уходя за кустарник. Федор Матвеевич поглядывал на них чаще, чем вперед.

— Что высматриваете? — спросил Моренченко.

— Изоляторы.

После этого Саня несколько верст молчал, а потом и сам начал поглядывать на столбы. Возле одного даже придержал лошадей.

— Этот кривой.

— Столб кривой, линия исправна, — отозвался Леонов.

— А я уж думал, глаз набил.

К полудню небо затянуло, с Амура подул ветер, и погнал снег по дороге. Мы дважды останавливались на станциях, заносили батарейный ящик в тепло. Федор Матвеевич сам проверял войлок и крышку, и только потом разрешал выносить его обратно.

Путь до Лончаково теперь виделся иначе. Каждый поворот линии, каждая избушка у тракта и любой след, уходящий к столбам, мог что-то да значить. Один раз заметили свежую колею, свернувшую с дороги.

— Может, проверить? — спросил Семен.

Федор Матвеевич даже головы не повернул.

— Пока у нас бумаги на осмотр линии, а не всех дорог в крае.

К Лончаково подъехали через двое суток, заночевав по пути на знакомых постоялых домах. Над крышами висел печной дым, у правления горели два фонаря.

Моренченко натянул вожжи.

Федор Матвеевич велел занести ящики в сени и только после этого вошел в правление.

Овсянников уже вернулся. Он сидел за столом в застегнутом мундире, будто ни задержания, ни допросов, ни всей телеграфной неразберихи не было. У окна стоял крестный. Степан Анисимович поздоровался с нами кивком и снова повернулся к атаману.

— Наконец-то, — сказал Овсянников. — Вас еще два дня назад ждали. Я уж решил, что в Хабаровке вас в штаб определили.

— Ждали бумаги и распоряжения по дальнейшей службе, — ответил я.

— Показывай.

Я передал ему пакет. Овсянников проверил печать, разрезал край ножом и прочитал сначала сопроводительное письмо, затем отдельный приказ. Крестный подошел ближе.

— «До особого распоряжения приказы, полученные по телеграфу, исполнению не подлежат, — прочел атаман вслух. — Все служебные распоряжения принимать только в письменном виде, за подписью уполномоченного лица и с доставкой нарочным».

Он отложил лист.

— Значит, телеграф теперь только для красоты?

— Сообщения принимать можно, — сказал Федор Матвеевич. — Исполнять нельзя, пока не придет подтверждение на бумаге.

— Хорошо придумано. Телеграф ради скорости ставили, а теперь возле него еще и вестового ждать будем.

— Это временно.

Овсянников взял следующий документ. В нем значилось, что старший телеграфист Леонов направлен для внеочередной проверки тракта, а Андрей Громов и Семен Бирюков поступают в его сопровождение. Атаман прочитал наши имена и передал бумагу крестному.

— Тут все ясно. Осмотр столбов, изоляторов и линейных избушек. Подводы и ночлег предоставлять по требованию. Начнете с участка в сторону Козловской.

— Так точно.

— Сегодня уже поздно. Федора Матвеевича определим в гостевой дом. Вас двоих с утра жду здесь.

Пока Леонова устраивали, я отправился к Саше: надо было успокоить ее и наконец отдать покупки из Хабаровки.

До куреня бабы Серафимы добежал быстро. В окнах горел свет. Едва успел постучать, дверь распахнулась. Саша остановилась на пороге, потом шагнула ко мне и крепко обняла.

— Ты опять задержался? Обещал еще два дня назад вернуться.

— Бумаги, Саш...

Она отстранилась и внимательно меня осмотрела.

— Опять хитришь.

— Почему сразу хитрю?

— Потому что руки вон побиты и царапина на лице.

Я рассмеялся и протянул ей холщовый мешок, который она дала мне перед отъездом.

— Держи. Ткань на парочку, подкладка, тесьма, крючки, пуговицы, нитки, кружево. Отдельно белая ткань на фату, восковые цветы: белые и один красный. Для перевязочных комплектов тоже все взял, с запасом.

Саша потянула мешок в комнату и стала выкладывать свертки на стол. Светлую материю приложила к своему образцу, проверила подкладку, пересчитала катушки и крючки, осторожно развернула ткань на фату.

Темно-вишневый платок я оставил напоследок.

— Ну что, получилось выбрать то, что нужно?

Она накинула платок на плечи и посмотрела на себя в маленькое зеркало.

— Получилось! Очень красивый.

Серебряную застежку в виде двух переплетенных веточек Саша долго рассматривала, потом приколола к платку.

— Спасибо.

— Я еще кольца смотрел. Подумал, если случай выпадет, съездим вместе в Хабаровку и выберем.

— Выберем, Андрей, обязательно. Только знать бы, когда свадьба.

Это было обоим известно. После Крещения, в первый же день, как отец Филарет дозволит. Но точной даты пока не было.

Саша убрала покупки, затем принесла из соседней комнаты два туго скатанных свертка.

— Вот. Два комплекта готовы.

Внутри лежали просторные белые рубахи с капюшонами и такие же штаны. На локтях и коленях ткань была усилена вторым слоем, пуговицы прикрыты материей, чтобы не цеплялись.

— Капюшон глубже сделала, — объяснила Саша. — И прорези под ремень оставила. Ты же все равно оружие поверх носить будешь.

Я скатал оба комплекта и уложил в мешок.

— Утром уходим к Козловской.

— Надолго?

— Не знаю. Может, на несколько дней.

Она проводила меня до двери. На крыльце мы еще раз обнялись. Саша тихо сказала:

— Возвращайся скорее. А с кольцом разберемся и без Хабаровки.

Домой я вернулся к ужину. Пелагея Александровна выставила на стол большой круглик с рыбой.

Никитишна, завидев меня, поднялась и обняла так, будто мы целый год не виделись.

Олег, не дожидаясь, пока я сниму полушубок, с порога принялся расхваливать печь в моем доме. Уже дважды хорошенько протопил ее, предварительно замазав трещины возле топки.

— Ну что, жених, снимай справу. — тётя Поля улыбнулась, — пора бы ее в порядок привести, а то от тебя дорогой больно разит. Скоро жена будет обихаживать, а пока уж тетка приглядит.

Я переоделся в домашние штаны и рубаху, перекрестился на образа и присел подле Степана Анисимовича.

— Аркадий как? — спросил крестный.

— Все хорошо. Работы много. Велел поклон передать. — Я достал из ранца кисет с китайским табаком и передал крестному.

Крестный развязал кисет, понюхал табак и довольно хмыкнул.

— Значит, не забыл еще, какой я курю.

Он отсыпал немного в трубку и убрал кисет во внутренний карман.

— Стало быть, сопровождать будете Федора Матвеевича.

— Угу. Столбы осматривать станем, изоляторы проверять.

— И только?

— Вы же приказ сами видели.

Степан Анисимович раскурил трубку, выпустил дым и некоторое время смотрел на меня сквозь него.

— Ох, Андрей, Андрей, воробей! Я много чего вижу. И то, что между строк не написано, иной раз тоже примечаю.

Я промолчал.

Крестный поднялся, вышел в сени и вернулся с двумя плоскими овальными рамами, переплетенными сыромятными ремешками. К каждой были привязаны носковые петли и длинные ремни.

— На, держи.

— Снегоступы?

— Гольдские, легкие и дюже крепкие. Мне старый Ульма еще осенью выменял. По насту на них хуже, чем на лыжах, зато в рыхлом снегу не провалишься.

Я взвесил их в руке. Пара почти ничего не весила.

Для поездки по тракту снегоступы были ни к чему. Значит, крестный и без расспросов понял, что с дороги нам придется уходить в тайгу.

— Спасибо.

— Благодарить станешь, когда назад вернешься. Ремни перед выходом салом натри, иначе задубеют.

Я улыбнулся.

Перед сном Олег рассказал, что хочет сам сработать для моего дома пару табуретов, а если выйдут ладными, то и шкаф для Сашиных снадобий. С меня требовалось помочь с деревом, а потом сделать вместе десяток табуретов на продажу. Под конец он еще заговорил про охоту с луком, но я уже засыпал. Может, последнее мне и вовсе приснилось.

Утром мы с Семеном явились к конюшне раньше назначенного времени, подготовили сани и запрягли пару кобыл. Потом дошли до правления и встретили на крыльце Федора Матвеевича.

Первым делом он проверил батареи, оставленные на ночь в тепле. Потом мы зашли в кабинет Овсянникова. Атаман уже разбирал с Парамоном какие-то бумаги.

Поприветствовав нас, он обратился к Леонову:

— Линейная избушка перед Козловской давно пустует. Крыша цела, печь прошлой зимой работала. Ключ спросите у атамана Эпова.

— Сперва осмотрим снаружи, — ответил Федор Матвеевич. — Если подойдет, тогда обратимся и за ключом.

Овсянников передал ему бумаги.

— Все. Ступайте.

Семен сел на облучок и взял вожжи. Федор Матвеевич устроился возле ящиков, я забрался сзади и подтянул полог.

— Поехали, — сказал Рыжий и тронул лошадей.

За дугой коротко звякнул колокольчик. Сани покатили к Козловской. Вдоль зимнего тракта тянулась телеграфная линия, и где-то на ней супостат по-прежнему передавал свои распоряжения, играя в непонятную нам игру.