На столе передо мной лежали два бланка. Исходящий номер и время отправки на них совпадали. Подпись дежурного стояла на обоих, а вот текст был разным.

Кто-то взял настоящее распоряжение из штаба, сохранил все признаки подлинности и отправил дальше совершенно другой приказ.

— Значит, одним аппаратом тут не обошлись, — сказал я.

— Аппарат сам по себе, Андрей, ничего не решает. — Дядя постучал пальцем по столу. — Нужен человек, который знает порядок работы телеграфных станций. Он должен быть в курсе многого: когда и какие сообщения уходят, как ведут журналы, откуда берутся номера и печати. А еще люди на местах, без них тоже никуда. А еще, чтобы те, кто должен встречать обоз, поверили ложному приказу.

— Думаете это дело рук Руднева?

— Возможно. Но если так, то Руднев один бы не справился. Не думаю, что такое ему под силу.

Я еще раз посмотрел на выписки.

— Но Овсянников-то, выходит, тут точно ни при чем?

Дядя встал и подошел к карте.

— Гляди внимательно. Овсянников отвечает за участок Козловская - Венюково. Через него идут обозы, разъезды и служебные сведения. Человек он ответственный, привык держать все на контроле. Пока он на месте, он у этих деятелей, как заноза в заднице, при нем провернуть такое не просто.

Аркадий Игнатьевич провел пальцем от Козловской к Лончаково, а потом дальше, к Венюково.

— Теперь представь, что Овсянникова объявляют изменником. Одни требуют ареста, другие его защищают, третьи решают, что все вокруг рехнулись. Вот тебе и тот самый бардак на границе, о котором мы с тобой уже говорили ранее.

Дядя вернулся к столу.

— В такой суматохе можно отправить ложный приказ, задержать настоящий, увести обоз в сторону. У них почти получилось в этот раз. Благо Степан вовремя спохватился и не поверил депеше до конца.

Он наклонился, достал из-под стола деревянный футляр и поставил его передо мной.

Ящик был темный, с потертыми углами, окованными латунью. На крышке сохранились следы двух ременных креплений. Один ремень порван, второй заменен грубой кожаной полосой.

Дядя откинул крышку.

В выстланных войлоком углублениях лежали металлические детали: небольшой ключ с круглой ручкой, зажимы, тонкая катушка, стеклянное окошко с узкой стрелкой, перемычки и винты. В боковом отделении были два мотка проволоки, аккуратно смотанные и перевязанные бечевкой.

Выглядело все скорее как набор мастера для ремонта какого-то хитрого прибора.

— Переносной телеграфный аппарат? — спросил я.

— Один из таких. Система Морзе, немецкой работы. Подобными пользуются полевые связисты и линейные мастера. Подключил к проводу, проверил ток, увидел, идет ли по линии сигнал.

— А передать свое сообщение можно?

— Если знаешь, что делаешь.

Он вынул два небольших зажима.

— Вот это уже не заводская работа. Поставили позже. С ними аппарат можно ненадолго включить прямо в линию: принять сообщение, передать своё, потом снять зажимы, соединить провод и уйти.

— И никто ничего не заметит?

— Если все сделать аккуратно, заметят только сбой. А перебои на линии обычное дело: дерево упало, изолятор треснул, провод оборвало ветром или мороз. Пока станционный телеграфист разберется, злоумышленники с аппаратом будут уже за несколько верст.

Дядя коснулся стрелки и поставил ее в исходное положение.

— Только не думай, что этим ящиком можно слушать всю линию из-под куста. Нужен контакт с проводом, хорошее заземление и человек, умеющий разбирать Морзе. А для подмены одного мастера мало. Кто-то должен принять сообщение, кто-то передать его дальше. Или один работает на линии, другой ждет на промежуточной станции.

— Значит, их несколько.

— И не просто несколько случайных. Это люди обученные, знающие порядок службы. А таких, Андрей, в нашем краю наперечет.

Я смотрел на потертые латунные углы и широкий кожаный ремень. Что-то в футляре цепляло мой глаз.

Не механизм, а скорее сам ящик: темное, почти черное дерево, латунные накладки и два ремешка на крышке. И тут вспомнился обоз возле Лончаково. Люди в полушубках. Человек, назвавшийся чиновником для особых поручений.

— Погоди, дядя.

Аркадий Игнатьевич поднял голову.

— Что?

— Похожий ящик был у тех людей, которых мы задержали в Лончаково для проверки документов.

Рука дяди замерла над открытым футляром.

— У каких людей?

— Они шли с обозом. Старший назвался Савиным. Сергей Николаевич Савин, коллежский секретарь, состоящий для особых поручений при управлении Приамурского края.

Дядя медленно опустил зажим на войлок.

— Почему ты раньше об этом не сказал?

— Я не знал, что в ящике. Решил, инструменты или бумаги. Вместе с Савиным шли люди, назвавшиеся техниками.

— Уверен, что футляр был похож?

— Не скажу, что тот самый. Размер примерно такой. Темное дерево, латунные углы, широкий ремень.

— Открывали?

— Нет.

— Почему?

— Документы были в порядке: удостоверение, гербовая печать, предписание, запечатанный пакет. Савин говорил, что состоит для особых поручений при управлении и сопровождает казенную партию. Мы записали всех в журнал и передали сведения в Козловское управление.

Дядя прикрыл крышку футляра, но замок защелкивать не стал.

— Вспоминай все по порядку. Сколько их было? Кто предъявлял бумаги? На чье имя выписано предписание? Откуда шли и куда направлялись?

Я рассказал о том обозе все, что помнил: Савин, его сопровождающие, старший техник, люди при санях. Вспомнил небольшой револьвер под полушубком Савина и пакет с надписью: «Вскрывать только в крайней необходимости». Во время проверки они держались спокойно и уверенно ссылались на управление Приамурского края.

Аркадий Игнатьевич несколько раз возвращал меня к одним и тем же подробностям.

— В журнал запись, говоришь, внесли?

— Сразу. Время прибытия, состав партии, количество саней и предъявленные бумаги.

— А сообщение в Козловскую?

— Ушло в тот же день.

Дядя взял чистый лист, записал полное имя Савина, чин и должность. Ниже перечислил все, что я помнил о документах.

— Здесь сиди. Никуда не уходи. Вспоминай, может, еще что упустил.

Он забрал лист, надел шинель и вышел.

Аркадий Игнатьевич отсутствовал больше часа. Я снова просмотрел записи и вспомнил еще одну деталь: один из сопровождавших Савина назвал старшего техника не по имени, а «господином инженером».

Дописал это внизу листа.

Дядя вернулся раскрасневшийся от мороза. Под мышкой он нес тонкую папку, на рукаве еще не растаял снег.

Он снял шинель, положил папку на стол и только после этого заговорил:

— Проверил списки служащих, книгу выданных предписаний и журнал особых поручений. Потом сходил в телеграфную часть.

— И что?

— Коллежский секретарь Сергей Николаевич Савин при управлении Приамурского края не состоит. Ни постоянно, ни временно. Таких поручений тоже не было. Партию с техниками через Лончаково никто не направлял.

— Совсем никакой партии?

— Плановые работы на линии проводились. Но другими людьми и в другие сроки. Никакого чиновника для особых поручений при них быть не должно.

Я посмотрел на закрытый футляр.

— Значит, документы поддельные.

— Не торопись. — Дядя раскрыл папку. — Пока известно одно: предъявленные вам бумаги не соответствуют ни одному распоряжению, зарегистрированному в управлении. Савина в списках нет. Но это еще не значит, что печать и бланки рисовали где-нибудь в подвале.

— Печать выглядела настоящей.

— Вполне могла быть и правда настоящей. Или оттиск сняли так, что на месте не отличишь. Бланк тоже мог выйти из канцелярии. Такие бумаги получают через человека с доступом к запасам либо крадут вместе с печатью.

— А подпись?

— Скопировать. Исходящий номер взять из книги, форму предписания переписать с настоящего документа. С приказом об Овсянникове мы только что увидели похожее.

Он вытащил из папки лист с несколькими строками и положил рядом с футляром.

— В телеграфной части о партии Савина тоже ничего не знают. Я велел поднять старые записи и проверить, кто в те дни получал проволоку, изоляторы, батареи и линейные приборы. Во Владивосток уйдет запрос с надежным человеком. Но уже ясно: через Лончаково прошли люди, которых туда никто не посылал.

— Но мы ведь в Козловскую сообщили.

— Потому никто и не встревожился. Получили сведения о законной с виду партии, увидели правильные бумаги и успокоились.

Дядя положил ладонь на крышку германского аппарата.

— Вот тебе и ложные ремонтники. И человек, называвший себя Савиным, шел вместе с ними.

Он помолчал, потом продолжил:

— Надо установить, где этот Савин еще появлялся, где получал подводы, ночевал и кто подтверждал его полномочия. И главное: где его группа сейчас.

Дядя закрыл папку.

— По Овсянникову нарочный уже ушел. Доставит подтверждение, что обвинение против Глеба Маркеловича ложное, и передаст указания. Заодно заберет копии журналов и бумаги по партии Савина.

Он посмотрел на меня.

— А вам с Семеном придется задержаться еще на день. Завтра к десяти утра будете в штабе. Похоже, для вашей группы намечается новое дело.

— С нами Моренченко.

— Моренченко найдем чем занять. В это его посвящать не стоит. Скажешь своим, что задерживаетесь из-за бумаг, которые нужно доставить в Козловскую. Это официальная причина. Остальное обсудим завтра.

Дядя поднял взгляд.

— И скажи, что вечером снова будешь со мной. По семейным делам. Все, ступай. Потом возвращайся, сегодня твоя помощь понадобится.

У коновязи я еще издали увидел Рыжего. Он стоял возле саней и проверял ремни. Моренченко возился у передней полозы и что-то обсуждал с пожилым казаком из местных.

— Саня, Семен! — позвал я.

Оба обернулись.

— Нам велено задержаться еще на день, — сказал я, подходя ближе. — Нужно дождаться бумаг, которые следует доставить в Козловскую.

— Каких бумаг? — спросил Моренченко.

— Связанных с обозом. Подробностей не знаю. Надо определиться с постоем. Я сейчас к дядьке по семейным делам, как освобожусь, вернусь.

— Ну раз велено, то останемся, — сказал Рыжий.

— Где разместимся?

— В казарме при штабе, — ответил Моренченко. — Я уже справлялся.

— Стало быть, сначала устроимся, потом разойдемся, — решил Семен. — А то к ночи выяснится, что мест нет и спать придется стоя.

Мы отвели лошадей, сдали сани под присмотр и перенесли вещи в казарму. Длинноствольное оружие до утра сдали по описи в оружейную. «Смит-Вессон» я оставил при себе: ложиться пока не собирался.

Нам отвели три места возле печи. Семен бросил на нары полушубок и занялся сбруей, которую принес просушить. Моренченко поставил дорожную суму у стены.

— А долго ты у дяди будешь?

— Не знаю. Может, до ночи.

Рыжий поднял на меня глаза и едва заметно качнул головой в сторону выхода.

— Да, Семен, проводи меня, — сказал я. — А то тут черт ногу сломит, пока нужную дверь найдешь.

Мы вышли во двор. Едва дверь закрылась, Рыжий повернулся ко мне.

— Андрей, у нас что, опять?..

— Завтра, — перебил я. — Да, будет дело. Сане об этом ни слова, его тоже найдут чем занять. Нам с тобой в десять утра в штаб, к Исмаилу. Все понятно?

— Так я примерно и думал. Только отчего вы в ночь вдвоем?

— Говорю же, по-семейному. Чаю попить, дядя кое-чего по женитьбе помочь обещал. Я ненадолго, часа через два буду, надеюсь.

Семен прищурился.

— Ну, будем считать, что поверил. Но ежели что, знаешь, где меня искать.

— Знаю. Бывай.

Он вернулся в казарму.

На улице уже темнело, когда я снова пришел к дяде. Телеграфного футляра на столе не было. Аркадий Игнатьевич стоял у окна в темной шинели и натягивал перчатки.

— Разместились?

— В казарме при штабе.

— Хорошо. Тогда пошли.

Он погасил лампу, запер комнату и вывел меня через задний коридор во двор. Мы прошли между сараями, пересекли две улицы и свернули в переулок, где снег лежал почти нетронутым. Дядя шел быстро, но несколько раз останавливался. Один раз мы вообще вернулись на полквартала назад.

— За нами кто-то идет? — спросил я.

— Пока нет. Но проверять надо всегда.

Через четверть часа он подвел меня к небольшому деревянному дому с закрытыми ставнями. На улицу выходили три окна и парадная дверь, однако дядя прошел вдоль забора и постучал в калитку: два раза быстро, один медленно.

Никто не ответил.

Он достал ключ, открыл калитку и повел меня через узкий двор к отдельному входу возле дровяного сарая.

За дверью оказались тесные сени и две комнаты. Обстановка небогатая, но все аккуратно: стол под скатертью, четыре стула, кровать, печь, небольшой шкаф. На подоконнике стояла керосиновая лампа, у стены умывальник с медным кувшином. Над ним висело зеркало в темной раме, показавшееся мне слишком дорогим для такого места.

— Кто здесь живет? — спросил я.

— Сегодня мы.

Дядя зажег лампу, задернул плотную занавеску и подошел к шкафу. На вешалках висели сюртуки, пальто, жилеты и несколько рубах. Внизу стояли сапоги разных размеров и две пары городских ботинок.

— Давай, Андрей, переодевайся.

Он выбрал темные брюки, серый жилет и белую рубаху с жестким воротником. Сюртук оказался немного тесен в плечах, но дядя оглядел меня и решил, что сойдет.

— Сапоги снимай, и вон эти надень.

Я натянул чистые сапоги из мягкой кожи. После моих ноги в них казались почти невесомыми. Дядя тем временем достал из нижнего ящика щетку, мыло, бритву и небольшие ножницы.

— Бороду отращивать еще не начал, это хорошо. Умойся и волосы пригладь.

Пока я приводил себя в порядок, он переоделся сам. Вместо привычной служебной одежды на нем появились коричневый сюртук, жилет с часовой цепочкой и темное пальто с меховым воротником. Очки в тонкой оправе и шляпа сделали его похожим на состоятельного купеческого поверенного. Исчезла даже военная выправка: плечи слегка опустились, взгляд стал скучающим.

— Как вы это делаете? — спросил я.

— Что именно?

— Только что были одним человеком, а теперь вылитый поверенный или стряпчий.

— Люди обычно видят то, что готовы увидеть.

Он положил передо мной меховую шапку. Я надел ее и посмотрел в зеркало.

Оттуда глядел молодой приказчик или канцелярский служащий. Белый воротник стеснял шею, жилет обтягивал грудь, а без чекменя и пояса я чувствовал себя чуть ли не раздетым.

— Не нравится? — спросил дядя.

— Будто чужое на себя нацепил.

— Так и есть. Привыкай. Сегодня ты Андрей Петрович Вершинин, младший приказчик торгового дома братьев Ельцовых. Я Игнатий Аркадьевич Белов, доверенный представитель того же дома.

Из письменного стола он достал купеческий паспорт, доверенность на гербовой бумаге и несколько визитных карточек. На одной было напечатано: «И. А. Белов. Представитель торгового дома братьев Ельцовых». Следом на стол легли счета на муку, свечи, выделанную кожу, скобяной товар и конскую сбрую.

— Мы приехали узнать, кто снабжает прииски и станичные обозы, — продолжил дядя. — Нас интересуют подряды на весну, перевозка муки, соли, свечей и железа. Я говорю, ты слушаешь, записываешь и иногда задаешь вопросы о цене.

— А если спросят, где торговый дом?

— В Благовещенске. Контора на Большой улице, основной склад у пристани. Управляющий Федор Павлович Ельцов, его брат Николай занимается закупками. Все это и правда существует. Только нас они никуда не посылали.

Он заставил меня дважды повторить имена, затем протянул документы.

— Бумаги держи во внутреннем кармане. И не хватайся за них сразу. Человек, уверенный в своих документах, сперва возмутится, что его вообще посмели остановить, и только потом полезет за ними.

— А оружие?

Дядя отодвинул кровать и нажал на узкую планку возле стены. Доска подалась. Под ней оказался плоский ящик с двумя револьверами, патронами и складным ножом.

— Свой «Смит-Вессон» оставь здесь. Для приказчика он слишком велик, под сюртуком сразу заметен.

Он протянул мне небольшой пятизарядный «бульдог». Такой и вправду легко спрятать в кармане пальто.

Дядя закрыл тайник и вернул кровать на место.

— К кому идем?

— Скоро узнаешь.

Трактир при купеческих номерах стоял на углу двух оживленных улиц. Над входом горели фонари, из-за дверей доносились музыка и многоголосый гул. В сенях половой принял наши пальто.

Зал был длинный, с небольшим помостом для музыкантов у дальней стены. Под потолком чадили керосиновые лампы. Табачный дым смешивался с запахами духов, жареной рыбы, пряностей и горячего теста. Между столами сновали половые в белых передниках. За ширмами играли в карты, оттуда доносились щелчки костяных фишек и сердитые голоса. За одним столом ели осетрину с икрой, за другим пельмени из общей миски. У компании приискателей стояла целая батарея водочных бутылок, а половой как раз выбивал пробку из заиндевелого шампанского.

Нас провели к небольшому столу справа от музыкантов. Дядя заказал кулебяку, соленья, жаркое из дичи и графин рябиновой наливки.

Я сел так, чтобы видеть вход, боковую дверь и проход к лестнице.

Аркадий Игнатьевич развернул салфетку.

— Ты чего сидишь, будто шомпол проглотил?

— Нормально сижу.

— Приказчик должен смотреть по сторонам, есть и интересоваться женщинами, а не считать людей у выхода.

— Я и интересуюсь.

— Ты изучаешь их как возможных свидетелей. Расслабься, Андрей. Только так, чтобы сумел вовремя прикрыть мне спину.

У помоста зашевелились. Скрипач поправил инструмент, следом затянул хор, человек семь: мужчины в одинаковых шелковых рубахах, женщины в сарафанах. Запевала, высокая женщина лет тридцати с прямой спиной и крупной брошкой у ворота, взяла первую ноту низко, и гул в зале сам собой стал утихать. Даже за ширмами притихли.

— Это кто? — спросил я, не сводя глаз с певицы.

— А это, собственно, и есть наше дело, Андрей, — Дядя даже не повернулся в ее сторону.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Вера Ланская, — тихо добавил он. — Певица. А заодно человек, который знает о Хабаровке больше, чем местный полицмейстер со всеми своими филерами.

— Кулебяку ешь.

Он потянулся к графину.

Едва хор закончил первую песню, две девицы из припевалок, шурша юбками, пошли между столами со шляпой для наградных. Публика скупилась, но дядя, когда они подошли, небрежно бросил в тулью серебряный рубль.

— Игнатий Аркадьевич! — круглолицая девица расплылась в улыбке. — Опять весь вечер за своей работой проведете?

— Сегодня дела ведет мой помощник, Андрей Петрович, — дядя кивнул на меня. — Этих прелестных барышень зовут Лиза и Катенька, знакомься и не робей.

Я встал слишком резко и задел коленом стол.

Катенька рассмеялась.

— Это правда, что вы торговый приказчик?

— Правда.

— А чем торгуете?

Я вспомнил счета.

— Мукой, свечами, железом всяким, кожей. Смотря что требуется.

— Очень складно, — сказала Лиза.

Девушки засмеялись. Я присел, взял вилку, но Катенька наклонила голову.

— Андрей Петрович, вы ее держите так, будто сейчас станете отбиваться.

Я посмотрел на вилку. Она и в самом деле была зажата в кулаке.

— Не мудрено. С такими красавицами, как говорится, держи вилку востро… ой, там же про ухо говорится.

Я понял, что еще немного и провалюсь со стыда под стол. Несу какую-то околесицу. Не каждый день мне доводилось общаться с дамами с таким декольте.

Но, на удивление, девицы засмеялись еще громче. Дядя одобрительно кивнул и налил мне немного рябиновки.

Девушки ушли к помосту. Музыка сменилась. Вера Ланская запела другую песню. Во время второго куплета сняла перчатку и положила ее на край помоста, потом повернула голову к большому зеркалу на боковой стене.

В отражении ее взгляд встретился с дядиным.

Аркадий Игнатьевич продолжал есть, будто ничего не заметил.

После выступления Вера сошла с помоста и направилась меж столов. Проходя мимо, слегка задела спинку моего стула. На пол упал сложенный вчетверо клочок бумаги.

Я уже хотел нагнуться, но дядя наступил на записку носком сапога.

— Не сейчас.

Вера остановилась у стола приискателей, приняла бокал шампанского, сказала несколько слов и пошла дальше. Только когда она скрылась за боковой дверью, дядя поднял записку вместе с оброненной салфеткой.

Ужин мы закончили не торопясь. Потом дядя попросил счет и нарочно громко сообщил половому, что желает переговорить о поставке вин для конторы.

Нас отвели в маленькую комнату за залом.

Вера уже ждала там. Поверх сценического платья она набросила темный шерстяной платок.

— Игнатий Аркадьевич, — произнесла она и протянула дяде руку. — Давно вы не интересовались торговлей.

— Вера, знакомься. Это Андрей, мой помощник. Андрей, Вера Николаевна.

— Рада познакомиться, Андрей, — кивнула она, внимательно меня оглядев. — Сюртук хороший. Только носите вы его как военную форму.

Дядя не стал терять время.

— Вера, мне нужна точная информация по той стрельбе: человек в сером сюртуке и те, кто потом расспрашивал о казаках.

Она оперлась о край столика.

— Если нужен человек в сером, начните с трактира у нижней площади. Там в последнее время искали людей на мокрые дела. Слыхала, и ваш искомый там появлялся.

Вера села и закурила тонкую папиросу.

— После той пальбы о ваших тоже спрашивали. Искали молодого казака из станицы. Говорили, что ходит с рыжим товарищем и бывает у какого-то чиновника из войскового штаба. Описание было точным.

— Кто спрашивал?

— Человек Руднева.

Аркадий Игнатьевич ничего не сказал, только чуть прищурился.

— Руднев приходил сюда трижды еще до того, как его объявили в розыск, — продолжила Вера. — Дважды с подрядчиками. Один раз с человеком, которого прежде я не видела. Образованный, лет сорока или немного старше. Хороший сюртук, чистая речь. Руки чистые, без мозолей. Похоже, человек канцелярский.

— О чем говорили?

— Сперва о пустяках. Потом Руднев отослал девиц и велел поставить ширму. Думали, музыка заглушит разговор, но до конца не заглушила.

— Ты слышала все?

— Нет, лишь отдельные слова: исходящие номера, приемные журналы, повторная передача, станционные дежурные. Тот человек несколько раз поправлял Руднева. Он объяснял, что мало перехватить распоряжение. Надо знать, когда его ждут и кто должен подтвердить получение.

Мы с дядей переглянулись.

— Фамилию какую-нибудь называли? — спросил он.

— Один раз Руднев сказал: «Савицын или Савин». Музыканты как раз заиграли громче. Речь шла о человеке, который должен приехать под видом чиновника или ремонтника. Руднев спросил, поверят ли ему на станциях, а тот ответил, что бумаги будут выправлены так, что комар носу не подточит.

— Кто из них был главным? — спросил я.

— Не Руднев уж точно. Он платил за ужин, давал деньги людям, но похоже и сам получал указания. Один раз начал было спорить, а тот человек просто положил ладонь на стол, и Руднев замолчал.

— Лицо сможешь описать?

— Особых примет мало. Среднего роста, русые волосы с проседью, узкий подбородок. На левой руке не хватало кончика мизинца, он, конечно, был в перчатках, но за столом одну снял.

— Еще что-нибудь?

— Пока нет. Если этот человек снова появится, то точно узнаю.

Вера затушила папиросу, улыбнулась мне и открыла боковую дверь.

— А вы, Андрей Петрович, вилку все-таки держите попроще. Так приказчики выглядят убедительнее.

Она исчезла в коридоре.

Мы вернулись в зал порознь. Я вышел первым, задержался у стойки и только потом надел пальто. Дядя появился через несколько минут.

Мороз усилился. Выйдя на улицу, мы миновали гостиницу и направились к освещенной площади. У дешевого трактира на другой стороне улицы стояли трое. Один прислонился плечом к столбу под вывеской, двое держались в тени возле ворот.

Первого я узнал не сразу. В прошлый раз на нем была другая шапка. Но привычка тереть большим пальцем костяшки правой руки выдала его.

— Вон тот у вывески, — сказал я негромко. — Только не оборачивайтесь. Он ходил за нами в прошлый раз.

Дядя шага не сбавил.

— Уверен?

— Да.

— Тогда слушай. Сниму правую перчатку, отходишь к стене. Поправлю воротник, заходишь сзади. Остановлюсь у фонаря, берем.

— А двое других?

— По обстоятельствам.

Не доходя до трактира, дядя расстегнул пальто и слегка пошатнулся. Походка сразу стала неровной, лицо расплылось в добродушной улыбке. Он перешел улицу и обратился к человеку у вывески:

— Мил человек, где тут у вас девиц найти можно? Мы не местные, дороги не знаем. За рубль проводишь?

Тот оглядел дядю, потом меня. Я остановился поодаль и сделал вид, будто пытаюсь прикурить папиросу на ветру.

— За рубль далеко не поведу, — ответил человек.

— А далеко и не надо. Нам бы место приличное. Друг мой молодой совсем и вовсе стесняется.

Наводчик усмехнулся и коротко свистнул. Двое у ворот отделились от тени.

— Найдем вам место, люди добрые. Идемте вооон туды.

Он двинулся в переулок. Дядя пошел следом, продолжая что-то рассказывать о дороге и морозе. Я держался шагах в пяти сзади. Один из подельников пристроился рядом со мной, второй остался позади.

Переулок был темный. Только у поворота горел одинокий фонарь.

Под ним дядя остановился и поправил воротник.

Человек рядом со мной сунул руку за пазуху. Я ждать не стал: перехватил его запястье и коротко ударил локтем в челюсть. Он отшатнулся, но устоял на ногах. Из-под полушубка показалась рукоять револьвера. Я вывернул ему руку, прижал плечом к стене и выбил оружие на снег.

Впереди наводчик резко обернулся. Дядя ударил его под дых. Тот согнулся, дядя рванул его за ворот, и наводчик лицом ушел в сугроб.

Третий человек дернулся назад, к площади.

Наводчик вскочил первым и рванул к воротам. Обезоруженный после удара еще держался за стену, пытаясь отдышаться. Я отпустил его, сделал два шага и сбил наводчика ударом под колено.

Мы покатились по снегу. Он попытался достать нож. Я прижал его руку сапогом и упер ствол «бульдога» ему в бок.

— Не дергайся.

Третий уже бежал к площади.

Я поднялся голову, глядя на него.

— Оставь, — приказал дядя. — Шпана подзаборная. А вот этот гусь мне куда интереснее.

Он кивнул на наводчика. Тот лежал на боку, тяжело дышал и сплевывал снег.

— Не понимаю, господа, — прохрипел он. — Ошибочка вышла.

— В прошлый раз тоже ошибся? — спросил я.

Он посмотрел на меня и узнал.

Тем временем второй подельник попытался отойти вдоль стены. Дядя без суеты шагнул ему наперерез.

— Стоять. Руки покажи.

Тот послушался.

У него оказался «Смит-Вессон». У наводчика дядя нашел три рубля, медный жетон ломового извозчика и обрывок бумаги с адресом.

Шум привлек патруль. Из-за угла показались двое городовых и унтер в шинели. Один городовой уже поднес к губам свисток.

— Оружие бросить!

Дядя неторопливо вынул из внутреннего кармана настоящее удостоверение и раскрыл перед унтером.

Тот прочитал, выпрямился и приложил руку к козырьку.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

— Нужна закрытая повозка. Этих двоих доставить в полицейскую часть раздельно. Третий ушел к площади: невысокий, серый полушубок, левая щека рассечена. Если возьмете, посадите отдельно. И никому не говорите, с кем его задержали.

— Будет исполнено.

Через четверть часа подкатила повозка. Задержанным связали руки ремнями и посадили внутрь.

Допрос начался далеко за полночь.

Наводчика звали Фомкой Черепановым. Сначала он уверял, что хотел только ограбить подвыпивших приезжих. Потом признал, что видел меня прежде. Еще через час перестал твердить, что и тогда оказался рядом случайно.

Дядя голоса не повышал. Разложил на столе найденный адрес, три рубля и вещи задержанных. Второго велел увести в соседнюю комнату. Одни и те же вопросы им задавали по очереди.

Фомка первым понял, что товарищ может заговорить раньше.

— Наняли нас, — сказал он наконец, глядя в стол. — В тот самый день. Велели ходить следом и показать, куда вы направитесь.

— Кто нанял?

— Не знаю имени. Человек пришлый.

— Опиши.

— Лицо обычное, шапку сильно нахлобучил, деньги хорошие давал.

— Что требовал?

— Бумаги забрать, все какие найдем.

— Стрелял ты? Или команду дал?

Фомка быстро поднял голову.

— Нет. Я только показывал. После дела стрелок должен был встретиться с тем, кто деньги платил.

— Где?

— Не знаю. Клянусь. Мне велели ждать у лабаза, потом сказали расходиться.

Дядя подвинул к нему обрывок бумаги.

— Это что?

Фомка долго молчал.

— Там иногда платят.

— Кто?

Он облизнул пересохшие губы.

— Говорили, человек Руднева. Может, сам Руднев велел. Я его не видел.

— Адрес чей?

— Не знаю. Мне сказали только приходить, когда позовут.

Больше в ту ночь Фомка ничего полезного нам не сказал. Либо и правда не знал, либо понял, что уже сболтнул достаточно и теперь боялся уже не нас.

Под утро его увели. За окном уже серело, на стекле проступили ледяные узоры. Дядя собрал протоколы, несколько раз перечитал показания и отдельно подчеркнул адрес на обрывке.

— Теперь у нас есть место, где может объявиться Руднев или кто-то из его людей. А оттуда след, глядишь, потянется дальше.

Он закрыл папку и посмотрел на меня.

— Похоже, Андрей, за Рудневым стоят люди куда серьезнее, что-то мне подсказывает, что попахивает очередными кознями людей с туманного Альбиона.