Ждать пришлось еще долго. К полудню мы окончательно околели. Ноги затекли, пальцы на правой руке почти не слушались. Я лежал за выворотнем, положив рядом «Ли-Метфорд», и смотрел на верхний откос, из-за которого должны были появиться хунхузы.

Наблюдатель на Каменной гриве по-прежнему следил за дорогой, не замечая гостей, подобравшихся к нему с тыла.

Отон лежал чуть ниже нас и глядел не на распадок, а на чистую полосу снега перед верхним откосом.

— Идут, — едва слышно произнес он.

Сначала показался один человек. Он вышел из-за склона, остановился и долго осматривал распадок. На нем был короткий полушубок, за спиной висела винтовка.

Он поднял руку, и вскоре появились остальные.

Отон тихо считал.

— Два… четыре… шесть…

Хунхузы выходили порознь, держа дистанцию. Трое заняли нижние лежки, еще один полез к верхней позиции. Двое направились к веревке, протянутой от подпиленной сосны. Двое улеглись за камнями. Последний остался возле хвороста и промасленной пакли.

— Девять, — закончил Отон. — С тем, который на гриве, будет десять.

Албазов поднял ладонь, запрещая стрелять.

Наблюдатель на гриве приподнялся над камнями. Труба повернулась сперва к распадку, затем к дороге со стороны Козловской.

По нашим расчетам, Митрохин и Коробейников уже должны были встретить транспорт за дальним поворотом и увести его с тракта. Хунхузы этого не знали. Они ждали саней с минуты на минуту.

Один из сидевших в нижней лежке махнул рукой. Двое у сосны натянули веревку, проверяя подпиленный ствол, и снова ее ослабили.

Наконец Албазов опустил ладонь.

— Огонь!

Прокатился залп. Один хунхуз рухнул возле сосны рядом с паклей. Второй, державший веревку, выпустил ее и повалился по склону, его товарищ успел отшатнуться за толстый ствол и залег.

С другой позиции почти одновременно ударила группа Рыжего. Грохнул его «Винчестер» двенадцатого калибра. Накоротке картечь из многозарядного ружья страшная штука. Зачастили берданки Богороша и Трофимова.

Хунхузы спохватились и ответили быстро. Пули защелкали по ветвям, сбивая снег. Одна ударила в выворотень перед моим лицом, обдав ледяной крошкой и щепками.

Нижние лежки оказались для хунхузов ловушкой. Казаки били с флангов и сверху, не показываясь на дороге. Однако хунхузы не растерялись.

Они начали отходить к лесу короткими перебежками. Один прикрывал, двое уходили. Потом залегали уже они, давая отступить остальным.

Двое рванули к тропе, ведущей к лошадям. Там их встретили казаки, перекрывавшие отход. Берданки загрохотали одна за другой.

Я передернул затвор «Ли-Метфорда» и приник к прицелу. Английская винтовка позволяла стрелять шустрее и точнее берданки. Беда одна: патронов к ней кот наплакал, а жечь их впустую я не собирался.

Между деревьями мелькнул человек с карабином. Он пытался обойти позицию Албазова и оказался от меня шагах в двадцати.

Лежа на боку, я вскинул винтовку и выстрелил. Хунхуз осел на колени, но карабин не выпустил. Албазов тут же добавил, и тот рухнул лицом вниз.

— Андрей, держи гряду! — крикнул Денис Палыч.

С тыла Каменной гривы раздались два выстрела. Сизов с Деминым заметили беглеца, но тот не пошел по тропе.

— Уходит! — крикнул Завьялов.

Он спускался по узкой расселине, держась обеими руками за заранее привязанную веревку.

Сизов и Демин выскочили на гребень, но стрелять сверху вниз мешали камни и кусты. Тропу они перекрыли, спрятанную возле нее лошадь захватили, а спуска по расселине не приметили.

Беглец достиг ручья, отвязал вторую лошадь, вскочил в седло и исчез среди кустов.

— За ним! — рявкнул Завьялов.

— Стоять! — остановил Албазов. — Позиции не оставлять!

В распадке еще шел бой. Рвани мы за одним человеком, остальные могли и вовсе прорваться к дороге или ударить нам в спину.

У тропы снова загрохотали выстрелы. Из-за дерева выскочил Богорош, сделал два шага и схватился за левую руку.

— Женьку зацепило! — крикнул Рыжий.

Богорош споткнулся и сел в снег. Из разорванного рукава на предплечье хлестала кровь.

Трофимов подполз к нему и попытался затянуть поверх полушубка ремень. Но тот скользил и толком не выходило помочь.

— Рукав режьте! — крикнул я.

До Богороша добрался ползком. Рыжий прикрывал нас из-за сосны, быстро досылая новый патрон в «Винчестер». Гордеев и еще двое казаков били из берданок по уходившим к лесу хунхузам.

Мы распороли рукав полушубка и рубаху почти до плеча. Кровь шла толчками и быстро пропитывала снег рядом.

Я достал широкую полосу холста, обернул руку выше раны и завязал. Под узел просунул березовую ветку.

— Держи его!

Трофимов прижал Богороша к земле. Я повернул ветку раз, другой. Женя застонал и выругался.

Еще оборот. Кровь слава Богу начала униматься.

Я довернул закрутку и закрепил вороток.

— Время какое?

Трофимов вытащил из кармана часы и раскрыл крышку.

— Без четверти час. Тебе какая разница? — спросил Трофимов.

— Время запомнить надо. Закрутка тугая. Руку не морозить и как можно скорее к Юдинцеву.

Стрельба стихала. Албазов разрешил преследовать отступавших только до края леса. Дальше казаки не пошли: хунхузы могли уводить их к запасной позиции.

Четверо разбойников остались лежать в распадке и возле тропы. Одного, раненого в бедро, взяли живым. Он попытался вытащить нож, но Гордеев выбил оружие сапогом и связал ему руки.

Пятеро смогли уйти. Среди них был наблюдатель с Каменной гривы, скрывшийся верхом по заранее приготовленному пути отхода, о котором мы не знали. Остальные четверо прорвались к лесу; двое были ранены, за ними тянулись кровавые следы.

Из наших зацепило только Богороша.

Отон обходил место боя по краю, не трогая следы. Возле верхней стоянки он нашел следы трех лошадей. Одну захватили Сизов и Демин, двух других увели отступившие хунхузы. Еще одну лошадь наблюдатель заранее спрятал отдельно, у ручья.

На Каменную гриву мы поднялись втроем.

За камнями лежали войлочная подстилка, сухари, фляга и чехол от трубы. Толстая веревка уходила вниз по расселине. Обычный спуск здесь был почти невозможен, но беглец заранее приготовил себе путь.

— Не сегодня пришел, — сказал Сизов. — Все обустроено тут недурно.

— И местность знал хорошо, — добавил Албазов.

Под камнем обнаружился клочок бумаги с нарисованными поворотами дороги, какие-то записи на китайском. Еще один сложенный лист лежал в суме убитого возле подпиленной сосны.

Я убрал обе бумаги за пазуху.

Когда мы спустились, наши уже собирали все, что осталось после боя. Снимали оружие, патронташи, ножи, кошели, часы, хорошие рукавицы и сапоги. С одного убитого сняли добротный полушубок, с другого — шапку и кожаный пояс с серебряными накладками. В отдельный мешок сложили деньги, табак и прочую мелочь.

— В станице разделим дуван как полагается, — сказал Гордеев.

Всего захватили три винтовки, старый карабин, четыре ножа, топоры, веревки, кучу мешков для добычи и пару нераспечатанных коробок патронов к берданке. Отдельно сложили личные вещи убитых и пленного.

Подпиленную сосну завалили и сбросили в овраг, к замерзшему ручью.

— Лежки до конца приготовить они не успели, — сказал Завьялов, осматривая верхнюю позицию. — Видать, рассчитывали закончить перед самым подходом обоза.

— Зато место, где его ждать знали точно, — ответил я.

Албазов посмотрел на дорогу.

— Откуда у них такие сведения нам и предстоит выяснить.

От дальнего поворота донесся одиночный выстрел. Мы снова заняли позиции.

Через несколько минут на дороге появился Митрохин с белой повязкой на рукаве. Он остановился далеко от распадка и поднял берданку над головой.

— Свои! Транспорт остановлен! — крикнул он. — Стоит в старой лесосеке за дальним откосом. На дорогу не выходил!

Албазов только теперь позволил снять часть людей с позиций.

— Обозу сюда пока не соваться. Старшего конвоя и чиновника попроси прийти пешком. От транспорта пришлите только розвальни, если есть свободные — для пленного и убитых они нужны.

Митрохин исчез за поворотом.

Богороша укутали тулупом и уложили в наши сани. Раненого хунхуза связали и оставили под охраной Гордеева. Трофейное оружие, мешки с вещами и патроны приторочили к захваченной лошади. Тела убитых накрыли их же одеждой и оставили до прибытия саней.

Через некоторое время Митрохин вернулся с коллежским секретарем Полетаевым, старшим конвоя урядником Кругловым и двумя казаками. С ними пришли и розвальни.

Пленного уложили и связали, убитых погрузили следом и накрыли рогожей.

Албазов распорядился:

— Гордеев, закончите тщательный осмотр и возвращайтесь по нашему следу.

Сам он повел нас к лесосеке в обход распадка.

Транспорт стоял за высоким откосом, между деревьями. Шесть тяжелых саней и две вспомогательные розвальни спрятали так, что с тракта их было не увидеть. Лошадям прикрыли морды мешковиной, чтобы не ржали.

Полетаев первым нарушил молчание:

— Что там произошло?

— Засада, — коротко ответил Албазов. — Десять человек планировали перекрыть дорогу, но не успели. Четверых мы положили, одного раненым взяли, пятеро ушли в тайгу, у нас один раненый.

— Слава Богу, — чиновник перекрестился. — Мы стрельбу слышали. Думали, что и самим скоро пробиваться придется.

— Вам ни в коем случае нельзя этого делать, даже если услышите сотню выстрелов. А сейчас документы давайте сверим.

Круглов назвал условный знак:

— Северный ветер.

— Отзыв?

— Нарастает с новой силой.

Албазов проверил бумаги, число саней, состав конвоя и контрольные пломбы. Нарушений не обнаружили.

— Почему выступили досрочно? — спросил он.

— Из Козловской пришло предупреждение о возможном нападении, — ответил Полетаев. — Велели не задерживаться на прииске.

— Кто назначил новый путь?

— Нарочный из Козловской был, он догнал нас у Лиственничного зимовья. Сообщил, что подход к мосту у старой гати поврежден, и велел идти через Черный ключ.

— Где он сейчас?

— Вернулся в Козловскую.

— О нападении у Черного ключа предупреждал?

— Нет. Говорил лишь, что есть сведения о банде хунхузов, что высматривают транспорты с прииска. Точного места их расположения в Козловской не знали.

— А хунхузы видать все знали, — заметил я.

Полетаев внимательно посмотрел на меня.

— Выходит, знали.

Через Черный ключ обоз не повели. Албазов показал Круглову запасной путь, заранее отмеченный Огородником на карте. Старший конвоя решил дождаться усиления из Лончаково и только потом двигаться по старой лесной дороге.

Богороша в станицу отправили первым. Я, Рыжий и Трофимов поехали следом верхами.

Юдинцев сразу принял Евгения, свернув все текущие дела.

— Давно перетянули? — спросил он.

— Без четверти час. Время запомнил.

— Добре, несите в гостевой дом, и сразу на стол.

Через час он вышел к нам, вытирая руки.

— Кость цела, пуля прошла навылет. Крупный сосуд задело, но руку сохраним, слава Богу. Вовремя довезли.

— Значит, закрутку правильно наложили? — спросил я.

— В этом случае правильно. Но ремень поверх полушубка — пустая затея. Пока рукав распороли, полосу достали да ветку под вороток приспособили, времени много потеряли.

Он показал окровавленную самодельную закрутку.

— Вот такое надо иметь под рукой. Широкая лента, вороток и петля для закрепления. Достал, наложил и затянул.

— Сделаем, — решил я. — С крестным поговорю.

К правлению тем временем подвели пленного, захваченную лошадь и трофеи. Гордеев принес отдельную опись: оружие, патроны, деньги, одежда и вся найденная мелочевка. Добычу сложили в оружейной. Крестный отложил дуван до завершения дознания.

Алексей Ли принялся переводить записку, найденную у хунхуза возле подпиленной сосны. Разобрав размокшие знаки, он прочитал по-русски:

— «Дорога изменена. Идти к Черному ключу. Большие сани будут перед темнотой. Люди из Лончаково еще не вышли».

Степан Анисимович медленно взял лист с переводом.

— «Люди из Лончаково еще не вышли»?

— Так написано, — подтвердил Алексей.

Огородник оперся на посох.

— Выходит, тот, кто передал весть, знал не только новый путь. Он знал, что приказ к нам еще не поступил.

— Или знал содержание телеграммы раньше, чем гонец привез пакет, — сказал я.

Крестный положил рядом копию приказа об аресте Овсянникова.

— Глеба Маркеловича увезли еще до того, как транспорту изменили маршрут. Парамона держат в Козловской. Ни один из них не мог передать сведения, о коих тогда еще не было известно.

— Значит, бумаги эти немедля нужно приобщить к дознанию Глеба, — добавил Огородник.

— Андрей, составляй список по времени, — распорядился крестный. — Когда Овсянников выбыл, когда изменили маршрут, когда отправили приказ в Лончаково и когда хунхузы сели в распадке.

Я засел за бумаги.

К вечеру Козловская ответила нам. По местным журналам сходилось все: досрочный выход транспорта, повреждение подхода к старой гати, маршрут через Черный ключ и резервный пароль.

Отдельным листом Козловская подтвердила документы Голубева и Рябова. Их действительно отправили проверить ослабевший сигнал и заменить поврежденный участок линии. Крестный сразу велел отпустить линейщиков и вернуть им оружие.

— Задержка окончена, — сказал Степан Анисимович. — За причиненное неудобство прошу не принимать близко к сердцу.

Голубев взял свой револьвер.

— При творящихся тут делах я бы на вашем месте тоже на воду дул. Завтра закончим пролет.

Утром Голубев и Рябов ушли заканчивать ремонт. Я остался в правлении: разбирал бумаги по Черному ключу, переписывал рапорт и приводил в порядок записи для Козловской.

Ближе к полудню прискакал нарочный с запиской Эпова. Козловский телеграфист сообщал, что связь с Хабаровкой пропала совсем. Линия в сторону Камня-Рыболова еще действовала, но тоже с перебоями. Виной могла быть бушевавшая накануне метель: на телеграфном тракте валило деревья. Голубеву и Рябову предписывалось после здешнего ремонта двигаться вдоль линии в сторону Венюковой и Казакевичевой.

За линейщиками послали, и вернулись они примерно через час, забрали оставленные в правлении проволоку и изоляторы.

— Здешний участок исправили, — сказал Голубев. — Теперь пойдем дальше.

— Долго провозитесь? — спросил Степан Анисимович.

— Пока не найдем повреждение или не встретим партию из Хабаровки. По морозу утечку искать дело поганое. Провод с виду цел, а ток раз, и в землю уходит.

Вскоре Голубев и Рябов вышли по телеграфному тракту из Лончаково в сторону Венюковой.

Из той же записки Эпова мы узнали, что первый запрос о прибытии следователей он успел отправить в Хабаровку еще накануне. Ответа не получил, а повторить запрос утром уже не смог: линия в сторону Хабаровки молчала.

Следующие два дня в Лончаково прошли без новых происшествий. Вестей от Голубева и Рябова не приходило. Транспорт ушел обходным путем под усиленной охраной.

Раненого хунхуза после первичного допроса перевязали, связали, уложили в розвальни и под конвоем отправили в Козловскую. От него удалось узнать только одно: наблюдатель с Каменной гривы был их старшим и должен был провести налет на приисковый обоз. Большего китаец не сказал.

Вместе с конвоем передали Эпову рапорт о столкновении, схему засады и найденные бумаги. Захваченное оружие, патроны, деньги и пригодные вещи оставили в Лончаково и после дознания разделили между участниками боя. Мне досталось тридцать патронов к берданке, Рыжий взял добротный кожаный патронташ.

Вечером второго дня мы с Олегом и Сашей изготовили первый перевязочный комплект. Широкую прочную тесьму снабдили пряжкой, ясеневым воротком, петлей для закрепления и белым ярлыком для отметки времени. В провощенный чехол уложили бинт, два ватно-марлевых валика, косынку и булавку.

Юдинцев испытал устройство на моем предплечье.

— Тяни.

Я повернул вороток.

— Еще.

После третьего оборота пульс на кисти исчез. Роман Васильевич сразу велел ослабить.

— Работает. Но закрутка только выигрывает время. Затянул — отметь, когда, и вези раненого к лекарю как можно скорее. Без нужды не распускай. И ставить ее только при сильном кровотечении из руки или ноги, когда иначе не остановить.

— Для начала сделаем десяток, — решил крестный, оглядев приспособление. — По одному в каждый разъезд, два в правление и один Юдинцеву.

На второй вечер со стороны Козловского тракта прискакал нарочный. Он привез запечатанное письмо Эпова Степану Анисимовичу и отдельное предписание выделить людей для поездки в Хабаровку.

Крестный прочел письмо при Огороднике и мне.

— Петр Петрович не получил ответа из Хабаровки и пытался отправить повторный запрос, — сказал он. — Линия к востоку молчит третьи сутки. Ждать починки телеграфа времени нет. Приказывает доставить пакет с документами в Хабаровку лично.

Эпов сообщал, что приготовил оригинал принятой депеши об аресте Овсянникова, заверенные выписки из журналов Козловской, рапорты о доставке арестованного и бое с хунхузами, перевод китайской записки и схему засады.

В Хабаровке надлежало выяснить, когда оттуда пришлют дознавателей по делу Овсянникова.

— Кого послать думаешь? — спросил Огородник.

Крестный посмотрел на меня.

— Громова.

— Почему его?

— Потому что он видел первую телеграмму, составлял акт передачи, участвовал в разведке и изъял найденные у засады бумаги. Если в Хабаровке возникнут дополнительные вопросы, сможет объяснить.

— Не одного же.

— Бирюкова и Моренченко в помощь. Андрюха с ними уже притерся.

— Когда выступать? — спросил я.

— Завтра на рассвете.

Остаток вечера ушел на сборы.

Перед отъездом я зашел к Саше. Она сидела за столом и подшивала край белой маскировочной рубахи. Нюрка помогала сшивать крупными стежками белые шаровары.

— Здорово вечеряли.

Саша отложила иглу.

— Слава Богу, Андрей. Опять куда уезжаешь?

— В Хабаровку по службе отправляют.

Она вздохнула.

— Может, только на сей раз без этого?.. — Она покрутила рукой в воздухе.

— Саша, я только рад буду, коли в этот раз без приключений. Но еду с Рыжим и Моренченко.

— Вот теперь прямо успокоил, — махнула она рукой. — Сема недавно пули ребрами ловил, а Сашка с волками дрался.

— Дело сделаем, к свадьбе закупимся и обратно.

При слове «закупимся» Саша оживилась.

— Погоди-ка, погоди-ка!

Она принесла два сложенных листа и небольшой лоскут светлой ткани.

— Синее сукно на зимнюю кофту у меня уже есть. А к венцу нужна светлая парочка: кофта и юбка из одной материи. Поищи добрую ткань, молочную или светло-кремовую, без яркого узора. Вот такого цвета.

Она протянула мне образец.

— Возьми с запасом. К ней подбери светлую подкладку, тесьму, крючки, пуговицы и крепкие нитки. Если попадётся хорошее белое кружево. Только не такое, будто купеческую дочь к венцу ведут, что попроще.

Саша загнула ещё один палец.

— Нужен длинный отрез белой ткани на фату. Лёгкий, чтобы не стоял колом. И спроси венок из белых восковых цветов. Если готового не найдёшь, купи сами цветы: здесь соберём.

— Ещё что?

— Один красный восковой цветок. Его к платью слева прикалывают.

— Запомню.

— Я же тебе список написала, трудно будет забыть, — улыбнулась она.

Саша протянула мне один лист, затем второй.

— А это для перевязочных комплектов: широкая тесьма, пряжки, провощенное полотно, булавки и белая лента. Бери с запасом.

— Еще что?

Она помедлила.

— Хороший платок, коли деньги останутся.

— Цвет какой?

— Сам выбери.

Нюрка рассмеялась:

— Вот теперь и поглядим, умеет твой жених окромя пороха еще что-нибудь выбирать.

Саша достала чистый холщовый мешок для покупок, проводила меня до калитки, перекрестила и тихо сказала:

— Возвращайся скорее.

Она быстро чмокнула меня в щеку и ушла к дому.

На рассвете у правления уже стояли легкие сани. Моренченко правил парой забайкальских лошадок. За облучком лежала его берданка. Рыжий устроился рядом, пристроив у ног чехол со своим «Винчестером». Я взял «Ли-Метфорд» и про запас берданку. Патронов к английской винтовке было немного, зато била она далеко и позволяла стрелять быстрее.

Крестный передал мне письмо Эпова и нужные проездные бумаги.

— В Хабаровке не задерживайтесь. Получите ответ — сразу вертайтесь. На постоялых дворах языком не чесать!

— Понял.

— Ну с Богом, братцы!

До Венюковой добрались вечером, заночевали у Архиповых, а поутру двинулись дальше.

Хор уже стоял. Переправу сняли, но на реке проложили зимник. У переправы дежурили казаки и с пешнями. Лед проверяли перед каждой партией.

Коней распрягли и провели по одной. Розвальни тянули пустыми, имущество несли на себе. Между людьми держали промежутки в две-три сажени.

На середине реки лед глухо прогнулся. Лошадка Моренченко всхрапнула и попятилась.

— Вперед веди! Не останавливай! — крикнул старший переправы.

Сашка перехватил недоуздок ближе к морде и вывел кобылу на крепкий участок.

На другом берегу мы встретили нарочного из Хабаровки. От него узнали, что телеграф по-прежнему молчит.

До Казакевичевой добрались вечером, переночевали в гостевом доме и утром двинулись к Хабаровке.

На третье утро показались городские казармы и склады.

У въезда документы проверяли тщательно. Нас заставили спешиться, предъявить оружие и открыть дорожные сумы. Огнестрел отдельно внесли в журнал: мою берданку и «Ли-Метфорд», берданку Моренченко и «Винчестер» Семена.

Пакет я показал, не выпуская из рук.

— Срочные донесения из Козловского окружного правления. Передать лично в штаб войска.

Дежурный офицер прочел сопроводительный лист и выделил проводника.

В управлении нас приняли быстро. Печати сверили, время доставки внесли в журнал. Я расписался в передаче, после чего пакет унесли в соседний кабинет.

— Громову оставаться в Хабаровке и быть готовым явиться по первому требованию, — распорядился штабной чиновник. — Разместиться можете в казармах. Из города без разрешения не выезжать.

Узнав у дежурного, что до вечера меня вызывать не будут, я решил не терять время и отправился за покупками.

Шли втроем.

В суконной лавке я показал образец и список Саши.

Хозяйка долго сравнивала принесённый образец с рулонами и наконец нашла светлую однотонную материю молочного оттенка. Ткань была мягкой и хорошо подходила для праздничной парочки. К ней подобрали светлую подкладку, белое кружево, тесьму, крючки, пуговицы и нитки.

Отдельно я взял лёгкую белую ткань на фату. Готового воскового венка в лавке не оказалось, зато хозяйка подсказала мастерицу, торговавшую свадебными цветами. У неё я купил белые восковые цветы для венка и один красный цветок.

Отдельно закупили все необходимое для перевязочных комплектов.

Напоследок я взял Саше темно-вишневый платок и небольшую серебряную застежку в виде двух переплетенных веточек, без камней и вычурности.

— А кольца чего не берешь? — спросил Рыжий.

— Кольца вместе с Сашей выбирать будем. Тут без нее я точно не справлюсь.

— Ну-ну, тебе лучше знать, — похлопал он меня по плечу.

У казарм нас ждал посыльный из штаба.

— Андрей Громов из Лончаково?

— Он самый.

— Велено немедля явиться в управление, одному.

— И гляди, в мешок с тканью патроны не сунь, — передал я покупки Рыжему.

— Андрюха, опять ты за свое? Словно дед старый! — махнул он рукой.

Посыльный провел меня в знакомое здание. На втором этаже мы миновали приемную и вошли в небольшой кабинет. У окна стоял дядя Аркадий, а на столе лежал вскрытый пакет Эпова и еще одна папка с гербовой печатью.

— Ну, здорово дневал, племяш.

— Слава Богу, дядя.

— Садись. Рассказывай.

Я начал по порядку. Аркадий Игнатьевич несколько раз прерывал меня, уточняя.

— Эпов видел исходную ленту? — спросил он.

— Только чистовой бланк. Текст переписали в телеграфной конторе и передали в окружное правление.

— Когда транспорту изменили маршрут, Овсянников уже находился под стражей?

— Да.

— А сведения о новом маршруте дошли до хунхузов прежде, чем пакет попал в Лончаково?

— Именно так. В записке было сказано, что наши люди еще не вышли.

Аркадий Игнатьевич сделал пометку.

— Голубев и Рябов?

— Документы подтвердились. Приемного аппарата у них не было, только испытательный указатель.

— Это еще не исключает возможной причастности, — заметил дядя. — Настоящий служащий тоже может быть замешан в таких делах. Но пока оснований обвинять их нет.

Он открыл папку и положил передо мной три бумаги.

На первой была копия приказа об аресте Овсянникова. На второй лежала выписка из приемного журнала Козловской. Третьей оказалась заверенная выписка из исходящего журнала штаба во Владивостоке.

Исходящий номер совпадал.

Время отправки тоже.

Но тексты были разными.

Я перечитал владивостокскую выписку дважды. Под этим номером штаб предписывал провести плановую проверку участков телеграфной линии от Камня-Рыболова до Казакевичевой. Об аресте Овсянникова там не было ни слова.

— Дядя…

— Приказа об аресте Глеба Маркеловича не существовало, — сказал Аркадий Игнатьевич. — Ни Унтербергер, ни штаб войска такой депеши не отправляли.

Он положил рядом два бланка с одинаковыми исходящими знаками.

— Под этим номером из Владивостока ушел совсем другой текст.

— Значит, депешу подменили по дороге в Козловскую?

— На одном из промежуточных пунктов или при повторной передаче. Точное место еще предстоит установить. Кто-то получил настоящий текст, сохранил исходящий знак и подпись дежурного, а дальше передал ложный приказ. И, возможно, до сих пор передает ложные приказы.

— Значит, действовал не один человек.

— Именно. Кто-то имеет доступ к телеграфным журналам и исходящим знакам. Кто-то передает сведения хунхузам. Возможно, есть и люди, способные слушать линию на всем тракте от Хабаровки до Владивостока.

— Одному человеку, Андрей, — посмотрел он мне прямо в глаза, — такая работа не под силу.