Последние слова, которые зачитал Эпов из полученной телеграммы, утонули в тишине.

Глеб Маркелович протянул руку.

— Дозвольте распоряжение, Петр Петрович.

Окружной атаман передал ему телеграфный бланк.

Овсянников поднес бумагу к лампе и перечитал. Медленно, строка за строкой: сперва фамилию, чин и должность, потом обвинение в передаче сведений о пограничных разъездах, телеграфной связи, приисковых транспортах и работах изыскательской экспедиции.

На запрете делать запросы по открытой телеграфной линии задержался дольше всего. Потом перечитал распоряжение о передаче власти Степану Анисимовичу.

— Это все, Петр Петрович? — спросил он наконец. — К распоряжению приложены основания, протоколы, донесения или хотя бы номер дела?

— Ничего не приложено, — ответил Эпов.

— Мне известно ровно то, что вы сейчас прочли сами. И еще одно, Глеб Маркелович. Ваш писарь Парамон Сидорович задержан в Козловской для дознания. Он исполнял ваши поручения и имел доступ к служебным документам.

— Стало быть, и Парамон к злоумышлениям причастен? — Овсянников отбарабанил пальцами дробь по столешнице.

— Тогда до его возвращения Андрей примет обязанности писаря. Его превосходительство Унтербергер лично подписывал приказ?

— Телеграмма принята «по приказанию его превосходительства». Подпись дежурного из штаба войска и исходящий знак имеются. Я обязан исполнить немедля.

Овсянников вернул бланк на стол.

Денис Иванович Огородник стоял у окна, обеими руками опираясь на посох. Услышав ответ Эпова, медленно повернул голову.

— Складно все выходит, — произнес Денис Иванович. — Только порядок по приисковым транспортам завели, пути разложили, пароли назначили, а Глеба Маркеловича обвиняют как раз в разглашении этих сведений.

Окружной писарь замер с пером над бумагой.

— Догадки оставим для дознания, — отрезал Эпов. — Сейчас я исполняю распоряжение войскового начальства.

— Я лишь вслух размышляю, Петр Петрович, — спокойно ответил Огородник. — Оно мне покуда не запрещено.

Степан Анисимович шагнул ближе к столу.

— Погодите. Глеб Маркелович все сведения по транспортам держал в правлении под замком. Пароли знали только старшие конвоев, да и те всякий раз получали новые согласно распорядку. Расписание разъездов по всей станице тоже не вывешивали. Вы кого угодно спросите…

— Степан Анисимович, — негромко остановил его Овсянников.

Крестный повернулся.

— Не вмешивайтесь, раз так решили.

— Так почему решили-то? — переспросил крестный. — Вас берут без единого доказательства, по одной телеграфной депеше, а вы…

— Я сказал: не вмешивайтесь.

Голос Овсянникова оставался спокойным. Крестный отступил на полшага.

Глеб Маркелович посмотрел на Эпова.

— Вы сами верите, что я продавал сведения врагу?

Петр Петрович помолчал.

— Я верю фактам. А фактов у меня пока нет ни за вас, ни против вас. Есть приказ, который я обязан исполнить.

— Добре, тогда исполняйте, — спокойно ответил Овсянников.

— Глеб Маркелович... — Эпов тяжело выдохнул. — Я обязан снять вас с должности станичного атамана и принять под стражу.

Конвойные у двери насторожились.

Старший урядник конвоя шагнул вперед, но Овсянников словно не заметил. Подошел к стене, снял из гнезда атаманскую насеку и положил на стол.

Рядом поставил коробочку со станичной печатью. Потом по одному выложил ключи:

— От правления, от оружейной кладовой, от шкафа с бумагами.

Следом лег маленький ключ от денежного ящика.

Последней легла связка от амбара и холодной.

— Андрей, — обратился Овсянников ко мне. — Записывай все по порядку. Потом сверим.

— Так точно, Глеб Маркелович.

Овсянников расстегнул портупею и снял шашку.

На миг его ладонь задержалась на рукояти.

Только тут его самообладание дрогнуло: пальцы на миг крепче сжали серебряный прибор.

— Шашка отцовская, — сказал Овсянников, обращаясь к Эпову. — Прошу сохранить.

Петр Петрович принял оружие лично.

— Опечатаю и закрою у себя в кабинете. Даю слово.

— Благодарствую.

Глеб Маркелович достал револьвер, переломил рамку и один за другим вытряхнул патроны на стол. Проверил каморы и положил разряженный «Смит-Вессон» рядом.

Старший урядник конвоя достал из-за пояса ремни.

Эпов сразу поднял ладонь:

— Руки не вязать.

— Петр Петрович, инструкции…

— Я все сказал.

Эпов повернулся к Овсянникову.

— До рассвета будете в отдельной комнате гостевого дома. У двери встанут двое караульных, окна закроют ставнями. Разговаривать дозволено со мной, Кравцовым и вашей матерью. На рассвете выступаем в Козловскую.

— Хорошо.

— Андрей, готовь акт передачи, — распорядился Овсянников. — Закончим нынче, чтобы поутру конвой не задерживать.

Я достал из шкафов книги и разложил на столе. Часть бумаг составлял сам, потому хорошо знал, где что лежит.

Первой пошла книга постановлений схода станичного общества. За ней приходно-расходная книга, казначейская ведомость, списки строевого и приготовительного разрядов, оружейные описи и журнал выдачи патронов.

— Станичную печать, насеку и ключи принимает вахмистр Кравцов Степан Анисимович, как товарищ атамана, назначенный исполняющим обязанности, — диктовал Овсянников. — В присутствии окружного атамана Эпова Петра Петровича.

На стол одна за другой легли папки по зимним разъездам:

— Расписание пикетов. Действующие до полуночи пароли и отзывы в этом пакете. Новые Кравцов назначит сам. Списки секретов на Уссури и у телеграфной просеки. Отчет по китайским семьям, бумаги по зимовщикам на выселке Горючкина. Овсянников откладывал документы стопками, разворачивал к крестному и коротко объяснял, что да как с ними.

Потом дошла очередь до приисковых транспортов и на стол легла толстая папка.

— Здесь все по зимнему вывозу. Вот ожидаемые сроки, порядок приема, основные и запасные пути, а красным отмечены контрольные точки.

Он раскрыл карту и провел пальцем вдоль Уссури.

— Основной путь проходит по реке до старой косы, потом выходит на сухопутный тракт через гать. Но там только если лед выдержит. Запасной идет вдоль телеграфной просеки и дальше к зимовью Антипа Семёновича.

Овсянников поднял глаза на крестного.

— На каждый транспорт должен прийти отдельный запечатанный пакет. Без подтверждения маршрут не менять. Пароль всякий раз новый. Прежний не использовать, даже если его передаст знакомый.

— Помню, — ответил Степан Анисимович.

— Исходящий номер сверять с журналом Козловской. Если не сходится или требуют не делать обратных запросов, сперва посылайте разведку. Людей вслепую не гоните.

Он закрыл карту.

— В обозе считать сани, проверять крайние и контрольные пломбы. Принимающий старший расписывается в акте. Пока подписи нет, прежний конвой не уходит.

Крестный посмотрел на папку.

— Надеюсь, ненадолго все это принимаю.

— Надежду вашу к акту передачи не подошьешь, Степан Анисимович. Пока вопрос не решится, за все отвечаете вы.

Окружной писарь помог закончить акт. Подписывали по порядку: Эпов, Степан Анисимович, окружной урядник и я как составитель.

Огородник подписался свидетелем.

Овсянников взял перо последним. Не торопясь, вывел фамилию, присыпал чернила песком и отложил перо.

Не успели закончить с актом, как снаружи послышались голоса. У крыльца собирались казаки. Кто-то заметил козловский конвой, кто-то видел, как с Глеба Маркеловича сняли портупею. Остальное народ додумал сам.

Дверь правления распахнулась без стука.

На пороге появилась Наталья Александровна Овсянникова. Поверх платья она накинула теплую шаль, в руках держала шинель Глеба Маркеловича. Видать, собиралась впопыхах: даже волосы не успела полностью убрать под платок.

Она сразу с порога обратилась к Эпову.

— Петр Петрович, за что ж вы берете моего сына?

Эпов поднялся.

— Наталья Александровна, обвинение сформулировано в приказе. Доказательств покамест нет. Я обязан доставить Глеба Маркеловича на дознание, дальше начальство разберется.

— Без доказательств под караулом не возят.

— Потому его везут не как осужденного. Руки свободны, оружие будет опечатано. Обращаться с ним станут по чину.

— Мой сын пятнадцать лет по гарнизонам да кордонам служил, всю молодость отдал службе энтой. Вернулся порядок в станице наводить, а вы его изменником объявляете?

— Я никого изменником не объявлял.

— А конвой зачем тогда привели? Десяток казаков против одного хорунжего?

— Чтобы приказ был исполнен как должно.

Тут Наталья увидела насеку и печать возле Степана Анисимовича. Лицо ее переменилось.

— Степан… — произнесла она тихо. — Вы же вместе служили. Скажите им! Или вам уже место Глеба приглянулось?

— Мне его место даром не нужно, Наталья Александровна. Но если Глеб Маркелович сейчас откажется подчиниться, к подозрению добавят настоящее обвинение: неповиновение войсковому начальству.

— Удобно говорить, когда атаманская печать уже в ваших руках.

Овсянников до этого держался, но тут шагнул к матери.

— Матушка, довольно. Степан Анисимович здесь ни при чем.

— Глебушка, я же…

— Довольно, — повторил он жестче.

Наталья замолчала, тяжело дыша. Глеб Маркелович добавил уже мягче:

— Шинель давайте. На улице мороз.

Она помогла ему надеть шинель, застегнула верхнюю пуговицу и разгладила воротник. Пальцы у нее дрожали, но больше Наталья не сказала ни слова.

Снаружи тем временем шум усилился.

— Не выдадим атамана без доказательств! — крикнул кто-то.

— Пущай сперва дело покажут!

Конвойные напряглись. Один уже вскинул винтовку, но Эпов резко приказал:

— Оружие опустить! Без моей команды не поднимать!

Овсянников натянул фуражку и сам вышел на крыльцо. На площади собралось человек тридцать. Молодые казаки стояли впереди, старики держались чуть поодаль. Некоторые пришли с оружием.

Глеб Маркелович встал на верхней ступени.

— Кто поднял шум?

Молчание.

Наконец Петр Минюхин выступил из толпы:

— Глеб Маркелович, скажите только слово. Мы не позволим, чтобы вот так без всяких доказательств…

— Разойтись! — гаркнул Овсянников. — Во всем разберутся, кому положено.

Казаки переглянулись.

— Но вас же оклеветали!

— Тогда дознание это установит. А если сейчас вздумаете бунтовать, сами дадите моим недоброжелателям настоящее обвинение вместо подозрений.

— Так разве можно своего атамана вот так вот…

— Можно и должно, если приказ получен по всей форме. Я этому приказу подчиняюсь и требую того же от каждого станичника.

Он обвел площадь взглядом.

— До особого распоряжения старший в станице — Степан Анисимович Кравцов. Его приказ исполнять как мой. Наряды, караулы, пикеты и разъезды не менять без его распоряжения. Кто попытается устроить свару, ответит по всей строгости.

Люди невольно выпрямились.

— Любо… — негромко отозвался кто-то.

— Любо атаману! — поддержали дальше.

Негромко, но искренне.

Овсянников сдержанно кивнул и вернулся в помещение. Толпа понемногу стала расходиться. Наталья Александровна ждала его у двери гостевого дома.

Перед тем как конвойные повели Глеба Маркеловича в отдельную комнату, он наклонился и поцеловал матери руку.

— Домой ступайте, матушка. Утром не приходите.

— Приду.

— Я вернусь.

Она коснулась ладонью его щеки.

— Только скорей, Глебушка. Больше мне ничего и не надо.

До рассвета я почти не спал.

Станица затихла. Возле гостевого дома горели два фонаря, по площади прохаживались козловские часовые. Лончаковские держались подальше, чтобы не спровоцировать стычку, а в окнах многих куреней до утра горел свет.

На рассвете у правления подали крытые служебные сани. По сторонам выстроились конвойные.

Эпов подъехал верхом. Овсянников вышел из гостевого дома, в шинели, папахе и башлыке. Оружие лежало в опечатанном ящике на вторых санях.

У дороги стояли Наталья Александровна, крестный, Огородник, я и еще несколько станичников.

Эпов передал Степану Анисимовичу заверенную копию распоряжения.

— О всяком чрезвычайном происшествии докладывать в Козловскую немедля.

— Понял, Петр Петрович.

Овсянников уже собирался садиться, но задержался возле крестного.

— Золотые транспорты, Степан Анисимович.

— Помню.

— Не гоните людей вслепую.

Они крепко пожали руки.

Глеб Маркелович сел в сани. Эпов махнул рукой, передние всадники тронулись.

Наталья Александровна осталась стоять посреди дороги. Даже когда сани скрылись за поворотом, она не шевельнулась.

Возле правления уже собирались казаки, ожидая распоряжений.

Степан Анисимович поднялся на крыльцо.

— До возвращения Глеба Маркеловича Лончаково живет по прежнему порядку.

Степан Анисимович сразу принялся отдавать распоряжения по службе. Потом велел отправить к Наталье Александровне двух казачек, чтобы побыли рядом.

После чего повернулся к Огороднику:

— Денис Иванович, прошу вас сегодня остаться в правлении. Помощь понадобится.

— Останусь, — кивнул тот.

В кабинете крестный сел за стол и принялся разбирать первоочередные дела. О троих китайских задержанных вспомнили только к полудню.

Они вторые сутки сидели в холодной, а контрабандный груз хранился под описью в запертом сарае.

Овсянников успел принять задержанных еще до ареста, но отправку в Козловскую отложили из-за метели и приискового транспорта.

Теперь к Степану Анисимовичу пришел Гордеев.

— Чего с манзами решать станем? Вторые сутки сидят, каши просят. Караул из-за них держать надо.

— Так кормить положено, Семен Афанасьевич.

— Кормим. Только казаки спрашивают, что с грузом будет. Некоторые говорят: раз контрабанду взяли на нашей стороне, товар можно промеж участников разъезда поделить, вроде дувана.

— Какой еще дуван? — возмутился Огородник. — Они что, хунхузский импань взяли?

— Вот и я о том же. Но спрашивают же, ждут решения.

Крестный велел привести китайцев и позвал Ли переводчиком.

Вскоре задержанные стояли перед столом крестного.

— Значит так. Самовольного дележа не будет. Груз задержан на нашей земле и внесен в опись. Оружие и товар завтра поедут в Козловское окружное правление вместе с задержанными. Там проведут дознание и передадут дело земской полиции либо таможенному начальству, сами решат куда.

Гордеев кивнул.

— До отправки кормить горячим, — распорядился крестный. — В холодной печь протопить. Караул не снимать.

— Сделаем, Степан Анисимович.

На следующий день пикет доложил о большом караване, подходившем к Лончаково со стороны тайги.

Сначала решили, что это гольды-промысловики. Но прибывшие оказались орочонами-тунгусами из глубины тайги.

Шли они несколькими родственными стойбищами: два десятка взрослых, с ними женщины, старики и дети. В караване насчитывалось больше восьмидесяти оленей. Одни тянули нарты, другие шли порожняком, связанные длинными поводами. На санях лежали тюки пушнины, свернутые шкуры, выделанный камус, сушеные панты и берестяные короба с мускусом.

Старший каравана назвался Ульгэ. По-русски говорил плохо, но объясниться мог. Орочоны шли к зимнему торгу, однако привычную тропу перемело. Несколько оленей выбились из сил, один повредил ногу.

Ульгэ просил разрешения остановиться на несколько дней, купить муку, соль и чай. Еще собирались забить десять оленей: хромого, нескольких старых ездовых быков и животных, которых заранее гнали на продажу мясом. Тащить их дальше через тайгу смысла не было.

Степан Анисимович попросил Огородника присутствовать при разговоре.

— Я старшего знаю, — сказал Денис Иванович, приглядевшись к Ульгэ. — Он уже приходил сюда пару зим назад. Тогда к нам пушнину приносил.

Крестный установил порядок:

— Лагерь ставьте ниже станицы, у старой протоки. Собак держать на привязи. Оружие в станице заряженным не носить. Торговать при свидетелях и через общественный безмен. Забой проводить за протокой, подальше от жилья и колодцев.

Ульгэ согласился. Степан Анисимович отрядил меня проверить, как они устроились, и я какое-то время наблюдал.

На площадке у протоки поднялись зимние чумы из жердей и оленьих шкур. Оленей вытянули длинной линией вдоль опушки. Животные разгребали снег копытами, доставая из-под него ягель и траву. Возле нарт женщины развели костры, развесили котлы и приготовили посуду для мяса и крови.

Забой начали с хромого оленя. Хозяин встал перед животным, коснулся лбом его морды и несколько мгновений говорил что-то вполголоса. Потом все сделал быстро.

Работали орочоны споро и слаженно. Кровь собирали в деревянные сосуды, шкуры снимали аккуратно, без порезов, камус откладывали отдельно: из него выходила прочная теплая обувь. Сухожилия очищали и сушили, чтобы потом пустить на нити, жир складывали в берестяные туеса. Печень, сердце, языки и требуху сортировали сразу. Не пропадали даже желудки и кишки.

Мясо рубили по суставам, отделяя лопатки, задние ноги, ребра и хребты. Кости тоже не бросали: крупные шли на наваристый бульон, мелкие складывали отдельно. Когда разделали всех десятерых, мяса набралось немногим больше тридцати пудов. Не гора: в северном олене мяса куда меньше, чем в добром быке. Но для небольшой станицы и этого хватало, чтобы устроить бойкую торговлю.

Крестный распорядился часть мяса купить для гостевого дома и общественного запаса. Еще несколько пудов велел отложить вдовам, семьям раненых и особо нуждающимся. Остальное орочонам разрешили продавать самим, но только через общественный безмен, чтобы ни продавца, ни покупателя не обвесили.

Возле протоки вскоре выстроилась очередь. Кто брал целую заднюю ногу, кто ребра на похлебку, а кто всего несколько фунтов мякоти. Орочоны охотно принимали не только серебро, но и муку, соль, чай, табак, ткань и добротный железный инструмент.

Нашелся и ушлый хабаровский приказчик, остановившийся в гостевом доме. Он хотел одним махом скупить оставшееся мясо и шкуры, предлагая цену заметно ниже за большую покупку.

Степан Анисимович его остановил:

— Не выйдет. Мясо сперва станичникам, кому сколько по весу надобно. Остаток заберете, ежели с хозяевами сами сговоритесь.

— Но я плачу серебром!

Приказчик насупился, но спорить со Степаном Анисимовичем не решился и отошел к пушнине. Торг продолжился. На общественном безмене взвешивали оленину, женщины разбирали ребра и лопатки, казаки грузили покупки на легкие сани.

Беда началась из-за молодого станичного коня, запряженного в одни из этих саней.

Пока грузили мясо, его придерживал за повод казачонок лет тринадцати. Конь беспокойно прядал ушами, косился на оленье стадо и шумно втягивал незнакомый запах. Видать, домашних оленей он прежде не встречал.

Один из орочонов поволок мимо свежую шкуру. Конь всхрапнул, шарахнулся и так рванул повод, что мальчишка не удержался на ногах. Следующим рывком выдернул повод из рук и понес, волоча наполовину загруженные сани.

Люди бросились врассыпную. Конь врезался оглоблей в нарты у края лагеря и развернул их поперек уклона. Связанные рядом олени рванулись, натянув длинную привязь. Один ремень лопнул, две легкие нарты сорвались с места и покатились прямо на торговавшихся людей.

Женщины закричали, дети бросились в стороны. На снег посыпались свертки, посуда и куски разделанного мяса. Олени заметались, путаясь в постромках и привязях.

— С дороги! — рявкнул крестный. — Детей в сторону! Коня держите!

Двое казаков бросились наперерез коню. Орочоны короткими гортанными окриками пытались успокоить оленей. Мы с Прохором подхватили длинную жердь и сунули ее под полозья первых нарт. Те налетели на преграду, подскочили и остановились всего в нескольких шагах от толпы.

Вторые нарты перехватил один из орочонов. Ухватился за ременную петлю, проехал на коленях несколько саженей и все-таки развернул их боком.

Обошлось без серьезных увечий. Казачонок, упустивший коня, отделался ободранными ладонями.

После суматохи Ульгэ обнаружил пропажу небольшого тюка с сушеными пантами.

Молодой орочон схватился за ружье. Наши напряглись, рука Албазова легла на кобуру.

— Оружие опустить! — скомандовал крестный. — Никого с торгового места не выпускать.

Ли помогал переводить.

— Скажи им: обыск проведем при свидетелях.

Проверили сани, тюки, чумы.

Под санями того самого хабаровского приказчика нашли пропавший тюк.

— Не мое! — тут же начал оправдываться приказчик. — Подбросили!

— Кто? — спросил Албазов. — Олень?

Приказчика задержали для передачи в Козловскую и поместили в холодную. Панты вернули владельцам.

Ближе к вечеру в правление пришел линейный сторож с телеграфной просеки Игнат Савельевич. Снял рукавицы, отряхнул снег с полушубка и положил на стол обрезок медной проволоки.

— Докладываю, Степан Анисимович. На третьем столбе за зимовьем кто-то снимал провод с изолятора.

Крестный взял проволоку и поднес ближе к лампе.

— Оборвали?

— Нет. Сняли, потом обратно поставили. Вон свежая скрутка. Прежде ее там не было. Связь покуда работает.

— Может, старый ремонт?

— Я эту линию на прошлой седмице проверял, — уверенно ответил Игнат Савельевич. — Никакой скрутки не было. Возле столба нашел следы двух человек и легких санок. Не наши линейщики. Наши после всякой работы метку оставляют и в журнале расписываются.

Степан Анисимович положил обрезок проволоки на стол и нахмурился.

— Следы куда ведут?

— Пришли со стороны зимовья, вышли на просеку и повернули к Козловской. Дальше следы затоптали: по линии нынче много ездили.

Я вспомнил: когда орочонов расспрашивали о дороге, Ульгэ через Ли упоминал двух людей возле телеграфной линии. Тогда на его слова внимания не обратили: мало ли кто ходит вдоль просеки.

— Степан Анисимович, — сказал я, — Ульгэ вроде говорил про двух людей у телеграфных столбов.

Крестный открыл дверь и окликнул дежурного:

— Сбегай к орочонскому лагерю. Позови сюда Ульгэ, Алексея Ли. Скажи, дело срочное.

Дежурный умчался. Через четверть часа в правление вошел Ли, следом старый Ульгэ. Орочон остановился у порога, снял меховую шапку и настороженно оглядел собравшихся.

— Скажи ему, что ничего дурного не случилось, — распорядился Степан Анисимович. — Нам нужно еще раз расспросить его о людях, которых караван встретил возле телеграфной просеки.

Ли перевел. Ульгэ выслушал и что-то коротко ответил.

— Говорит, спрашивайте, — сообщил Ли.

Крестный указал на разложенную на столе карту.

— Пусть сперва покажет, где именно они повстречались.

Ульгэ подошел к столу, долго всматривался в незнакомый чертеж, потом провел пальцем вдоль линии и ткнул чуть западнее зимовья.

Игнат Савельевич подался вперед.

— Оно самое. Как раз третий столб.

— Сколько было людей? — спросил крестный.

Ульгэ сперва поднял два пальца.

— Двое, — сказал Ли. — Один в полушубке, не казак и не солдат. Второй нес деревянный ящик с ручкой. Возле санок лежала бухта проволоки. Ульгэ решил, что они чинят телеграф.

— Что за ящик? Большой?

После перевода орочон развел ладони примерно на пол аршина, потом показал, как незнакомец нес ящик за верхнюю ручку.

— Они работали у столба или просто стояли рядом?

Ульгэ заговорил подробнее, время от времени показывая руками.

— Один стоял у санок и смотрел по сторонам, — перевел Ли. — Второй возился возле столба. Провод был спущен вниз. Когда они увидели караван, тот человек сразу поднял провод и отвернулся.

Игнат Савельевич покачал головой:

— Не было там вчера наших мастеров. Ни из Лончаково, ни из Козловской. Я бы про то знал.

— Незнакомцы видели орочонов? — спросил Степан Анисимович.

— Видели, — перевел Ли после короткого ответа Ульгэ. — Тот, что стоял у санок, долго глядел на караван. Потом они быстро собрали вещи и ушли.

— Когда это было?

— Вчера, до полудня.

— Куда направились?

Ульгэ показал вдоль линии на запад.

— По просеке, в сторону Козловской, — перевел Ли.

Крестный ненадолго задумался, постукивая пальцем по столу возле обрезка проволоки.

— Спроси, сможет ли Ульгэ узнать этих двоих, если снова увидит.

Орочон выслушал перевод и уверенно кивнул.

— Говорит, одного запомнил хорошо, — пояснил Ли. — На левой щеке старый шрам, на голове шапка из заячьего меха. Второй почти все время стоял спиной.

— Добре. Поблагодари Ульгэ. Пускай возвращается к своим, но ежели припомнит еще что-нибудь, пусть сразу передаст через тебя.

Ли перевел. Старый орочон приложил ладонь к груди, забрал шапку и вышел. Алексея крестный пока оставил: могли понадобиться пояснения.

Затем Степан Анисимович распахнул дверь и крикнул дежурному:

— Дениса Палыча Албазова сюда. Немедля!

Албазов появился вскоре, на ходу расстегивая полушубок.

— Звали, Степан Анисимович?

— Берешь двоих казаков и идешь с Игнатом Савельичем на просеку. Проверите столб, скрутку и подходы. Сперва осмотрите следы, только потом беритесь за провод. Особо ищите место, где стояли санки и куда ставили ящик.

— Сделаем.

— Осторожнее там. Может, линию готовили к обрыву. А может, подключались и слушали телеграф.

Албазов нахмурился.

— Разве такое возможно?

— Не знаю, — ответил крестный. — Оттого и посылаю вас разобраться. Ежели людей тех обнаружите, постарайтесь проследить, куда направятся.

— Понял, Степан Анисимович.

Албазов кивнул Игнату Савельевичу, и оба вышли собираться в дорогу.

Стемнело рано.

Орочонский лагерь затих. На площади у правления горели фонари. Я переписывал дневные постановления, когда со стороны Козловского тракта донесся топот копыт.

Дежурный вышел на крыльцо и вскоре появился с нарочным.

— Срочный пакет из Козловской! Для исполняющего обязанности атамана!

Степан Анисимович принял запечатанный конверт. Осмотрел сургуч, исходящий номер и подпись на обороте.

Крестный сломал печать. Мы с Огородником стояли рядом.

Степан Анисимович прочел сперва молча. Потом вернулся к началу и нахмурился.

— Что там? — спросил Огородник.

Крестный разложил лист на столе и прочел вслух:

— «Исполняющему обязанности атамана станицы Лончаково вахмистру Кравцову. Получены сведения о готовящемся нападении на казённый приисковый транспорт. Обоз выступил досрочно и следует изменённым маршрутом. Предписывается немедленно выслать усиленный встречный конвой к Чёрному ключу. Прежний путь по реке и старой гати не занимать. Выделить не менее дюжины казаков. Для опознания использовать пароль предыдущего транспорта. Обратных запросов по открытой телеграфной линии не производить».