Скоро Джарард вернулся как ни в чем не бывало. И привез на кресле-каталке очередную женщину.

У Кави упало сердце. Нет. Нет, пожалуйста, только не ее!

– Сегодня еще раз попробуем провести обширную ампутацию, – объявил он, – а также проверим эффективность жертвы старшего возраста. И к тому же, – он приподнял за подбородок поникшую голову, – из твоего народа.

– Пожалуйста… – пролепетала Кави севшим голосом.

– Ну-ну, не нервничай. Мы ведь почти закончили. – Джарард при помощи рычага убрал спинку стула, вынуждая Кави лечь на спину.

– Мы сейчас вернемся, только возьмем нужные инструменты. А что, – склонил он голову набок, – вы знакомы? Хочешь, мы ее разбудим?

Кави отвернулась, пристально вгляделась в стену. Но то, что сидело в соседней камере, впервые отозвалось не успокаивающим теплом, а волной ужаса еще сильнее ее собственного.

– Свет мы тоже оставим, – сказал Джарард, опуская лампу на пол возле кресла.

Кави дождалась, пока он закроет и запрет дверь. И только тогда повернулась. Старуха медленно поднимала иссохшие веки.

– Хессаль, – дрогнувшим голосом позвала Кави.

Старая тэму двинула челюстью, повела мутным взглядом по стенам камеры. Остановила его на Кави. Губы медленно растянулись в улыбке.

– Кавитри. Мы искали тебя, – невнятно выговорила она.

Кави аж подбросило.

– Они знают, что вы здесь?!

– Где… – Хессаль моргнула, потом крепко зажмурилась. – Я была возле грибной фермы. Все суетились, готовились к празднику Меширы. Мы прочесали весь город, но без толку…

– Сколько? Сколько времени я уже здесь?

Хессаль снова открыла глаза и огляделась.

– А ведь мне почти повезло.

– Хессаль…

– Месяц.

Месяц? Всего-то?

Старуха глянула на Кави. На ее руки, ремнями пристегнутые к столу.

– Что они с тобой творят?

Глубоко вздохнув, Кави рассказала ей все. Рассказала, что она собой представляет. Что вспомнила. И что будет, когда Джарард вернется.

– Значит, – прокряхтела в ответ Хессаль, – я ничего не почувствую, когда ты…

Кави закусила губу.

– Да. Он перед этим усыпляет их. Не любит слушать крики.

Хессаль лишь кивнула, уже погрузившись в свои мысли.

– Я… – Кави даже не знала, как сказать. Как оправдаться за то, что убила столько людей, даже не запомнив их лиц. Ей было стыдно. И не хотелось, чтобы почтенная женщина плохо думала о ней. – Мне жаль.

– Чего?

– Что я убила всех этих людей.

Глаза Хессаль сверкнули.

– У тебя не было выбора. По-твоему, хоть один из них стал бы колебаться, если б пришлось убить тэму, чтобы спастись самому?

Нет. Не стал бы.

– Хессаль, а остальные знают, где вы?

– Наши? Нет, – старуха покачала головой, – за мной никто не придет.

Застонав, Кави в бессильной ярости ударилась затылком о стол. Она откажется, и пусть Джарард ее убивает. Она никогда не покинет этих стен. Зато умрет, зная, что на ее руках нет крови тэму.

– Тише, дитя. – Хессаль протянула руку, погладила Кави по голове, отбросила с ее лица грязные сосульки волос. – Ты сделаешь, что он велит.

– Нет!

– Послушай меня, Кавитри. – Хессаль прижала ее голову ладонью, заставляя успокоиться. – Они ничего не знают ни о нас, ни о тебе. Тэму никогда не держали таких, как ты, в неволе. Нет, наш народ не поступал так со своими детьми. Родись ты триста лет назад, тебя бы изолировали от общества, это верно. Но не заперли бы в клетке. Ты бы сражалась за нас в мире теней.

Кави непонимающе глядела, закусив губу.

– Мы забыли нужные слова, но тебя никто не называл бы Девятнадцатой, это крельские выдумки. А ты – никакое не чудовище.

– Но я убийца. Я даже не помню, сколько жизней отняла. Но много, так много…

Хессаль убрала руку с ее лба, откинулась на спинку кресла.

– Моя бабка любила рассказывать странные сказки. Небылицы о том, как одна-единственная тэму защитила врата в наш мир, чтобы человечество могло в нем укрыться. Без нашего народа, без Дрисаны, никого бы из нас тут не было. Когда я стала старше, бабка поведала о таких, как ты. О тех, что сражались за нас во тьме небытия. И шли в битву без мечей, ибо их тела сами были оружием. Я не верила ей, – Хессаль опустила голову, – думала, это все старческие бредни. Но вот она ты, Кавитри. Стало быть, все, о чем она рассказывала, тоже возможно.

Старуха стиснула пальцы Кави.

– Нашему народу уготовано нечто большее. Возьми мою плоть, выберись отсюда. И вернись к ним.

Услышав щелчок двери, Хессаль умолкла.

Они глядели друг другу в глаза, не обращая внимания на человека, который вошел с мешком пил и ножей. Глядели, когда он свалил мешок на пол, когда подошел и коснулся лба Хессаль. Даже когда ее веки потяжелели, а тело обмякло, красные глаза не отрывались от Кави, пока не закатились. Старая тэму уже ничего не чувствовала.

– Открой рот, – велел Джарард.

Кави послушалась.

– Постарайся на этот раз не терять сознания, – попросил он, вставляя кляп. – Можем еще завязать глаза. Как считаешь, поможет?

Кави помотала головой.

Пожав плечами, Джарард наклонился, достал из мешка магическую пилу и начал отпиливать ей ногу ниже колена.

Кави стиснула зубами кляп, когда зубчатое лезвие вгрызлось в плоть. Дико рванулась, когда оно заскрипело по кости. А когда зубья царапнули деревянную столешницу, уже спряталась от боли в испытанном убежище – дальнем уголке сознания.

– Начинай, – маг кивнул на Хессаль.

Прерывисто вздохнув, Кави выпустила на волю мааин Ниласи, и его синие извивающиеся языки рванулись сквозь кожу. Ненасытные, вечно голодные, они хорошо знали свое дело: стремительно обвились вокруг ноги Хессаль и стали поглощать ее.

И отпиленная нога Кави начала отрастать заново: сперва кость, потом жилы, нервы и мышцы. Девушка глядела, задыхаясь, как кость покрывается тканями и сухожилиями, как обнаженную красную плоть затягивает кожа. И как под креслом Хессаль растекается лужа крови.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул Джарард. Достал из кармана мерную ленту, измерил Кави лодыжку. – Очень хорошо. У нее получается все лучше и лучше.

Потом повторил всю процедуру с другой ногой.

Их тела сами были оружием, сказала Хессаль. Их тела были оружием…

Отстегнув ремень с руки Кави, маг отпилил ее чуть ниже плеча.

Мечи им были не нужны…

Кави глядела, как кровь толчками уходит из рассеченных артерий.

– Приступай, – велел маг. Подобрал отпиленную руку, повернулся и швырнул в ящик в углу.

Такое ей даже в голову не приходило. Но… подчинится ли мааин?

Она послала синим сполохам безмолвный приказ. Они замерли. Дрогнули. И вместо того, чтобы обвиться вокруг руки Хессаль, впились в нее, как стая свирепых змей. Рука старухи распалась, а ее собственный кровавый обрубок начал обретать прежние очертания.

Стиснув зубы, Кави велела мааину отрастить только часть руки. Только кость.

Джарард повернулся от своего жуткого ящика обратно к столу и вздрогнул, увидев, что происходит с рукой девушки. Недоуменно свел брови, наклонился рассмотреть получше.

Он был так уверен в своей безопасности, так поглощен осмотром нетипично отрастающей руки, что даже не успел среагировать. И Кави молниеносно воткнула острый край кости ему в шею.

Он потрясенно вылупил на нее глаза. И лишь молча открывал и закрывал рот, как вытащенная из воды рыба. Попытался оттолкнуть ее руку, но Кави только глубже вонзила в него острую кость и подтянула ближе к себе.

Кровь хлынула ему в дыхательное горло. Потекла изо рта, из носа. Закапала вниз, прямо на Кави, и та ощутила на губах медный привкус.

Джарард задергался. Но она провернула кость в ране так, чтобы он не мог с нее соскользнуть. И смотрела, смотрела ему в глаза, наблюдая, как в них постепенно гаснет жизнь. Ей было нечего ему сказать. Не было ни гнева, ни ликования. Только жалость.

Когда все закончилось, она вытащила кость из раны и оттолкнула мертвое тело. Оно упало, влажно шлепнув по полу.

Кави перевела дух, уставилась на острый край кости. И один за другим перерезала свои ремни, как пилой. Теперь можно было встать.

От Хессаль осталось окровавленное туловище, без рук и ног. Но она еще дышала. Вот с губ сорвался слабый стон, и Кави на четвереньках подползла ближе.

Морщинистые веки дрогнули.

Опираясь на поручень кресла, Кави поднялась на ноги и тихо прошептала:

– Хессаль.

Затуманенный взгляд старухи скользнул по лицу Кави, по потекам крови у нее на шее, по осколку кости, торчащему из руки. По стенам камеры и трупу мага на полу. И по жалким остаткам ее собственного тела. Хессаль снова застонала, по щекам потекли слезы.

– Простите, – всхлипнула Кави. – Простите меня!

– Возьми, – прохрипела Хессаль, еле заметно кивнув на свою полусъеденную руку.

– Простите, – повторила Кави, и ее мааин довершил начатое.

Хессаль ахнула: рука окончательно распалась, а у Кави, наоборот, выросла полностью.

– Кавитри… – выдохнула она.

Та обеими ладонями обхватила голову измученной старухи.

– Обещай, что защитишь их.

– Обещаю, – шепнула Кави, еле сдерживая слезы.

Старая тэму испустила последний тихий вздох. И застыла.

То, что сидело в соседней камере, взвыло от горя.

– Простите, – снова пролепетала Кави, бессильно опускаясь на пол.

Она сидела рядом с телом Хессаль, пока ноги не обрели силу, а тело – способность держать равновесие. Потом встала и обыскала труп Джарарда. Нашла ключи, немного денег и записку с нацарапанной датой. Взяла масляную лампу и, глубоко вздохнув, толкнула дверь.

В коридоре было темно и пусто. Внимательно оглядывая стену, Кави вскоре нашла дверь в соседнюю камеру. Она понятия не имела, кто в ней сидит и почему может таким удивительным образом воспроизводить ее эмоции. Но бросать его там точно не собиралась. Трясущимися руками пробовала один ключ за другим, и, найдя нужный, распахнула наконец дверь.

Луч света скользнул по сундукам, ящикам и мешкам.

– Эй?

Тишина. Здесь не было ни души. И все же Кави ощущала некое присутствие. Из дальнего угла шел тихий, пульсирующий гул. Он словно звал к себе.

Сглотнув, девушка переступила порог. Пошла на звук, и он привел к старому ржавому сундуку. Поставив лампу рядом, она откинула крышку.

Внутри на горке сложенной одежды лежал меч в потрепанных черных ножнах. Рукоять оплетали красные и черные нити.

Кави знала, все это время знала, хоть и не могла до конца поверить. Протянув руку, она коснулась оплетки.

А в следующий миг упала на колени. Ее с головы до ног била дрожь, в груди жгло как огнем. Она плакала, задыхаясь, судорожно всхлипывая. В память ворвались образы из прошлого, такого далекого, что и представить невозможно. Картины войны, такой колоссальной, что и подумать страшно.

Хессаль была права. Права!

И вот из самого сердца этого хаоса, этого ужаса и отчаяния пробилась чья-то сущность. Чья-то воля. Чье-то имя.

– Дрисана, – пролепетала Кави и осторожно, почти благоговейно, коснулась лба оголовьем меча. Значит, она все-таки не богиня. Просто воительница, как и все тэму. – Я слышу тебя, сестра.

Меч тихонько, радостно загудел.

Почему ты решила заговорить со мной?

Гудение усилилось, перешло в пульсацию. Это могло означать только одно: скорбь.

Ты чувствовала смерть аммы?

Пульсация участилась.

Я тоже тоскую по ней.

Порывшись в сундуке, Кави нашла мужские штаны и рубашку цвета хаки. Оделась, взяла меч и лампу и двинулась дальше по коридору.

Но далеко уйти не успела – донесся шум. Невнятный, далекий галдеж толпы, которая орет, поет и веселится. Ах да, праздник Меширы. Кави ускорила шаг и скоро уперлась в массивную дверь в конце коридора. Пришлось снова подбирать ключ. Наконец она провернула в скважине нужный, осторожно приоткрыла дверь и вдохнула свежий, влажный запах умытой дождем земли.

Снаружи, во дворе, высилась гора обтянутых холстиной ящиков. Их охраняло двое высоких, крепких, бледнокожих крельцев. Оба были вооружены. А в другом конце двора, у самых ворот, сидел на табурете коренастый гашани. Попивая чай, он глядел на праздничное шествие.

Задув лампу, Кави поставила ее на пол. Вытащила меч. Подождала, пока глаза привыкнут к свету.

Она – убийца. Никаких сомнений и колебаний. И ни одного лишнего движения.

Подкравшись к охранникам, она взметнула руку с мечом и двумя быстрыми ударами перерубила обоим шейные позвонки. Они умерли, не успев упасть.

А когда упали, Кави ничего не почувствовала. В голову больше не лезла ерунда вроде «как же их родные, их дети и друзья, их неисполненные мечты». Меч отозвался безмолвным одобрением.

Гашани у ворот ничего не заметил. Она скользнула ему за спину, занесла меч… и не ударила. Он не крелец, его племя не причинило ей никакого зла. Он, может, вообще знать не знает, что творится за этой дверью.

– Встань, – прошипела Кави.

Угрожая мечом, она отвела его к входу, втолкнула в коридор и заперла там. Бросила ключи в горшок с каким-то растением и допила остывающий чай. Боги, как хочется есть!

Вытерев губы, она поставила чашку на табурет, вышла под дождь и влилась в праздничную толпу.