Иногда маг начинал говорить сам с собой. Упоминал какого-то Джарарда: Джарард отправит послание, Джарард не пополнил запасы риса, Джарарду не следовало пререкаться с мэром. Мозг Кави был настолько затуманен, что она далеко не сразу сообразила: Джарард – это он и есть. И в голове у него живет кто-то еще.

Она знала, что с ним такое. Читала про так называемое «расслоение разума» – дефект, свойственный лишь одной категории магов: милотургам, гибридам Зубхры и Колацина, способным управлять чужим сознанием. Платили они за такую способность тем, что воспоминания жертв навсегда отпечатывались в их собственной памяти. Последствия бывали разными, самое безобидное – постепенная потеря личности. Вот почему он говорил о себе «мы», «нам». А выглядел все хуже и хуже, и Кави поняла: отпущенные ему семь лет уже на исходе.

Однажды она спросила об этом, когда маг, бормоча под нос, просматривал список экспериментов.

Он замер, поднял голову от журнала.

– Что? – переспросил он, моргнув.

– Ты гибрид, – сказала Кави. – И сколько тебе осталось?

В глазах у него мелькнуло раздражение.

– Ты слышала о банках крови тэму?

– Я… да.

– Знаешь, что это такое?

– Там хранится кровь тэму, которая нужна для Ловца.

– Изначально так и было, но теперь это лишь иносказание. Так мы называем места, где держим наших тэму.

Кави нахмурилась. Наших тэму?

– Да, усыпляем с помощью агомы и не даем умереть, пока их кровь годится для использования.

Кави передернуло. Широко раскрытыми глазами она глядела на него, ощущая, как к горлу подступает желчь.

– Кстати, в наших банках крови больше тэму, чем во всей Раайе, – гордо сообщил он. – Да ты сама увидишь, ибо окажешься именно там, когда мы возьмем город.

Чудовища. Они чудовища, все до единого.

– Зачем?

– Зачем? Затем, что мы, уходя, кое-что здесь оставили. – Джарард снова склонился над своими записями. – Некие материалы, добытые в Мертвых Землях. Тогда мы еще не знали их истинной ценности. Создали для них хранилища по всей Раайе – и крупнейшее, конечно, здесь, в столице. А теперь, обладая нужными знаниями, хотим эти материалы вернуть. Конечно, – кивнул он, – мы могли бы просто попросить. Но рааянцы алчны и корыстны, если они узнают, то захотят все присвоить. А, то торговое соглашение? Блеф, – бросил он, не дав ей открыть рот. – Всего лишь предлог, чтобы ввести войска.

Кави сглотнула.

– Я не о том… Зачем вам наша кровь?

– Сегодня перейдем к следующему этапу, – протянул он, водя пальцем по списку. – Итак, сегодня мы…

– Джарард, для чего вам кровь тэму?

– Для наших магов. Чтобы они могли устанавливать связь с Рахтой.

– Зачем?

Он стиснул зубы.

– Ты не должна… Джарард не станет отвечать на этот вопрос. Итак, сегодня мы посмотрим, что внутри.

– Внутри?! – она нервно дернулась.

– Да-да. Нас попросили поискать некие закономерности, особые признаки, нарушения…

Нет.

Спрятаться, уйти в дальний уголок сознания. Больше некуда.

– Они ведь и тебя используют, Джарард, – сказала Кави. – Ты хоть знаешь, сколько осталось от тебя самого? А жить сколько осталось?

Джарард вынул из кармана полупрозрачный диск размером с монету.

– Она должна успокоиться, – сказал он, прижал ей диск между грудей и стал глядеть, как он, растворяясь, впитывается в кожу.

Агома хлынула в кровь, понеслась по жилам. Расслабила мышцы, замедлила дыхание, заглушила чувства и вымела из головы все мысли.

Стены камеры рассыпались и исчезли.

Нервные окончания в мозгу вспыхнули мириадами искр.

Из ничего соткались бессвязные, отрывочные воспоминания.

Голоса и лица исказились.

Ложь растаяла и утекла прочь, обнажив холодную, беспощадно твердую правду.

И где-то глубоко в животе родился крик. Он рос, поднимался все выше, через грудь к горлу, и Кави зажала рот ладонями. Она снова была в той комнате с белеными стенами и жалобно хныкала. И в этот момент вошли они.

Четверо. Трое мужчин и женщина.

Один волосатый, с обнаженной грудью.

Второй с выпяченной нижней губой, которая все время дергалась.

Третья с огромной красной точкой-бинди и медным колечком в ноздре.

Четвертый хрипел при каждом вдохе.

Они засвистели, заулюлюкали. У хрипящего сверкнули глаза.

Это просто дурной сон, убеждала себя Кави. Он вот-вот кончится. Она проснется, и никого их тут не будет.

Лицом к незваным гостям стояла женщина. Стояла, гордо подняв голову, но напряженные плечи выдавали тревогу. И Кави, хоть и глядела на нее со спины, точно знала: глаза у этой женщины – копия ее собственных.

Пощадите, умоляла чужаков ее мать.

Но они бросились, схватили ее за волосы. Она пыталась отбиваться, и хрипящий ударил наотмашь, со всей силы.

Кави сжалась в щели дальней стены домика, который им выделили. Было так тесно, что не шевельнуться. Она ссадила локти и коленки, когда амма ее туда запихивала, и теперь они болели и чесались.

Чужаки повалили амму на пол, потащили за ноги. Она кричала от боли, а они ее передразнивали. Плевали ей в лицо, вырывали волосы, а потом выкололи глаза. Дальше была кровь… Кровь, только кровь и хрипы.

Кави беззвучно плакала, снова и снова повторяя про себя: Дрисана, спаси амму. Пожалуйста, помоги ей. Прошу тебя, Дрисана. Пожалуйста.

У мужчины с голой грудью был нож. Наклонившись, он полоснул амму по горлу. Кровь брызнула во все стороны, и это его разозлило. Он пнул ее в живот. Ударил кулаком в грудь, в висок. Потом схватил камень, размахнулся и обрушил ей на голову. И снова, и снова, а женщина с кольцом в носу подзадоривала его – мол, давай еще!

Тело аммы последний раз дернулось и затихло.

Кави закусила щеки так, что рот наполнился кровью, и она потекла из уголков губ.

Амма? Амма, нет! Пожалуйста!

Потом они ушли.

А Кави осталась.

Солнце зашло, а она так и сидела, скорчившись в щели.

Потом солнце встало, крики и стоны снаружи утихли. И тогда Кави выбралась из своего укрытия. Споткнулась, упала. И на четвереньках подползла к матери.

У аммы больше не было головы. Камень превратил ее в кровавое месиво. Уцелел лишь один глаз.

Кави провела пальцем по тонким линиям из хны на материнских ладонях. Стерла с них кровь, вытащила обломки ногтей. Линии переплетались, свивались в затейливые узоры. Амма обещала Кави тоже нарисовать такие, когда ей исполнится восемь.

Кави зажала уши – в них все еще звучал предсмертный хрип матери. А когда это не помогло, засунула туда пальцы глубоко-глубоко и ковыряла, пока не пошла кровь. Тогда хрип наконец умолк. Кави судорожно выдохнула и тоже умерла.

Когда она очнулась, амма все так же лежала на спине, только теперь улыбалась.

Улыбнувшись в ответ, Кави протянула ей руку. Она останется здесь, всегда будет рядом с аммой. Не сдвинется с места, пока амма не встанет. Не будет есть, пока она не захочет. И спать тоже не будет. Никогда-никогда ее не покинет.

Но амма, сжав ее ладонь, сказала:

– Кави, тебе пора уходить.

Кави затрясла головой. Никуда она не уйдет!

– Ступай к тоннелям.

Нет.

– Прямо к тоннелям, никуда не сворачивай. Не гляди вокруг, смотри только вперед.

Ты правда этого хочешь?

– Да.

Выпустив мамину руку, Кави поднялась.

– Ступай, – повторила амма. – Разыщи аппу. Защити своих братьев.

Кави кивнула. Обязательно, амма. Я тебе обещаю.

– Я люблю тебя, Кави.

Я люблю тебя, амма.

Она пробиралась по развалинам Этурана. Глядела прямо перед собой, чтобы не видеть трупов. С ободранной кожей, с отрубленными пальцами, с отрезанными и засунутыми в рот гениталиями.

Слезы потекли по щекам, когда она прошла мимо замученной до смерти женщины: ее нерожденного ребенка вырезали из утробы и затоптали, а на его место затолкали обгорелые, почерневшие тряпки. А при виде старого Гуругана, которому выжгли глаза и напихали в горло гвоздей, Кави упала на колени, и ее вырвало.

Наконец она выбралась к реке и перешла ее, расталкивая вздувшиеся трупы с иссиня-черными лицами. Они плыли, вывалив наружу распухшие языки, словно насмехаясь над ней. А за рекой, как и говорила амма, начались тоннели.

Несколько дней спустя команда отчаянных поисковиков обнаружила Кави на границе Мертвых Земель. Заблудившуюся и испуганную, голодную и измученную лихорадкой. Она вышла из сети тоннелей не там, где надо, и просто брела куда глаза глядят.

Поисковики накормили ее и отвезли в лагерь, который рааянская армия развернула для выживших в резне. Соболезную твоей утрате, сказал какой-то командир. Выдал ей одеяло и пятьдесят райялей, после чего спровадил.

Выживших оказалось всего ничего, и Кави вскоре отыскала отца с братьями. Камит бросился к ней, обнял и разрыдался. Хаган, совсем еще кроха, тоже заплакал по примеру старшего брата. А аппа взял те пятьдесят райялей и сплюнул.

Почему?

И правда, почему?

В память ворвались новые картины. Родители спорят, отец злится и ругается. Кричит, что Кави надо было утопить сразу после рождения. Он хотел сына. Мальчик лучше, чем девочка, говорит он. Безопаснее. А за дочерью в один прекрасный день нужно будет давать приданое. Он не был богат, но сколько-то отдать все равно пришлось бы. И эта мысль не давала ему покоя.

Когда обезумевшая толпа напала на Этуран, отец был в поле вместе с мальчиками. И сбежал, бросив ее и амму.

Но Кави забыла об этом и никогда не вспоминала. И отец занял в ее сердце место убитой матери. Вместо нее он теперь говорил и действовал. И чем больше ненавидел дочь, тем сильнее она его любила.

А потом, через несколько месяцев после резни, он продал Кави банде попрошаек Чутти-Мохана. И с тех пор она не видела ни его, ни братьев.

Сначала это было похоже на плач, но звук усиливался, становясь все менее человеческим.

Но Кави тут была ни при чем.

Это рыдал Джарард.

Сжавшись в комок на полу перед креслом, он трясся и выл.

Кави хотела протянуть руку и погладить, успокоить своего мучителя. Сказать ему, что все хорошо, что это случилось не с ним. Что это ее воспоминания, ее эмоции. Ее, а не его.

Джарард все рыдал и рыдал.

А Кави не проронила ни слезинки.

Морок схлынул, снова наступило здесь и сейчас. Да, позже она оплачет мать, но сперва оживит ее в памяти. Вспомнит ее запах, ее голос. Ее смех и ласку. Ее лицо, когда она сердилась. Когда удивлялась. Когда расстраивалась. Теперь Кави наконец нашла ее и больше никогда не потеряет.

Джарард медленно поднялся. Пошатываясь, вышел из камеры, снова бросив Кави в темноте.

Но на этот раз не в одиночестве.

Это началось сразу, как только он запер дверь. Кави почувствовала пульсирующее тепло. Оно шло извне, из-за левой стены. Колебания росли, усиливались и скоро превратились в волну, которая накрыла Кави с головой, унося прочь боль и горе.

– Спасибо, – прошептала Кави, сама не зная кому. И источник колебаний – да, точно, в соседней камере – ответил новой волной. Теперь она несла решимость. Не сдавайся, говорила она без слов. Не теряй надежды.

– Не буду, – пообещала девушка, глядя во тьму широко раскрытыми глазами.

И каждый раз, когда она плакала, снова и снова вспоминая гибель аммы, от стены приходила волна тепла – живого, настоящего – и ласково ее укутывала. Если в памяти всплывало что-то радостное, волна вибрировала от удовольствия. Если воспоминания приносили боль – излучала тепло. А если пробуждали гнев – пела. Без слов, но Кави различала мелодию: четкую, ритмичную, звенящую, от которой сердце билось быстрее.

А может быть, это просто рассудок наконец ее покинул.

В моменты, когда Кави не вспоминала амму, она начинала мечтать, как выберется отсюда, и представлять, что тогда сделает.

Прежде всего, наестся всяких вкусностей. Она даже список составила: бириани, самоса, блинчики-доса, ператал[17], лепешки роти с острым карри, лепешки наан с запеченным в тандыре мясом, суп расам, рис с жареной рыбой.

Был и другой список – тех, кого она хочет снова увидеть. Битуна, Цубу, Зофана, Массу, Ратана, Хессаль, Элисай, Йеллу… нет, Йелла мертв. А Зеаан… Зеаан ее предала. Кави не сомневалась: именно магичка сообщила крельцам о ее способностях. Но почему? Кто знает…

Об этом она решила пока не думать. И начала перебирать места, где хотела бы побывать. Сначала, конечно, в Этуране. Если выберется, отправится туда и отыщет дом, где они жили все вместе. Уцелел ли он? Вот она и проверит. Устроит паломничество.

А любовь? Кави очень рано поняла: то, что естественно для других, ей недоступно. И с тех пор не тешила себя надеждой на любовь или хотя бы интрижку. А когда было невтерпеж, удовлетворяла себя сама. Она – тэму, и любовь не для нее. Чтобы об этом вспомнить, достаточно глянуть в зеркало. Она – проклятая дочь проклятого народа, уродливая и гадкая. И не заслуживает никакой любви, родная страна уже дала ей это понять.

Но если удастся выжить, покинуть эту жуткую камеру… можно попробовать кого-то найти. Кого-то с теплым взглядом и добрым сердцем. Того, кто разделит ее чувство юмора, сможет смеяться над ее дурацкими шутками. Может быть, они смогут уехать из Раайи. Сядут на корабль и поплывут на Хамаканские острова. Построят хижину на пляже и станут жить у моря. А через семь лет, когда придет время прощаться, она умрет тихой и спокойной смертью, счастливая оттого, что все-таки изведала любовь.

Умрет.

Глубоко внутри заклокотала проснувшаяся ярость. Существо в соседней камере снова запело.

Они все отправятся в Бездну. Рааянцы и крельцы, мужчины и женщины – все, кто причинил зло ее народу. Все, кто считает тэму недолюдьми и гордится своим «превосходством», наживаясь на их бедах и страданиях. Всех ждет смерть, всех.

Да, она, Кави, ее не увидит. Но будет знать, что рано или поздно, от старости ли, от меча или болезни, каждый из них умрет. А ненависть, которую они вбили в головы своим детям, отравит, словно яд, следующее поколение, которое тоже не вечно.

И от этой мысли становилось легче.

Но если она выживет, если выйдет отсюда, зная, что среди людей есть настоящие чудовища – что ей делать тогда? Убить их? Или упасть на колени и молить богов уничтожить всех злых людей? А вдруг так и случится? Что тогда будет?

Кави усмехнулась.

Тогда найдутся новые.