Снова и снова он обескровливал ее, наполняя свои цилиндры. А когда наконец заявил, что «набрал норму», достал свой список экспериментов.

Начал с небольших разрезов и ушибов. Чтобы их исцелить, Кави опять пришлось брать чужую плоть, а маг смотрел и кропотливо записывал что-то в тонкий журнал. Закончив с этим, он измерил мочки ее ушей и отрезал. А когда они отросли, измерил снова.

Затем прочь полетели все двадцать пальцев, а за ними кисти и ступни. Маг пытался еще отпилить ей руки и ноги, но ампутацию пришлось остановить: от боли Кави постоянно теряла сознание.

Поэтому он перешел к раздавливанию внутренних органов.

Кави пыталась бездействовать – надеялась истечь кровью. Маг отметил это в журнале, вышел и вернулся с пакетиком порошка чили, который брезгливо нанес на ее раны.

Боль была сумасшедшая. Повторять такое Кави не рискнула.

Иногда он вставлял ей кляп и завязывал глаза. Потом раздавались шаги: в камеру заходил кто-то еще, и маг приступал к работе. Такие «сеансы» были хуже всего. Из-за кляпа приходилось глотать собственную рвоту, а слепота усиливала панику. Кави знала, что на нее смотрят, и пыталась скормить этих зрителей мааину. Но ничего не получалось: маг успел определить, докуда он достает, и никого не подпускал ближе, чем нужно.

Когда человек, безвольно обмякший в кресле, умирал, крелец просто вывозил труп из камеры и вскоре возвращался с новой жертвой. Кави усилием воли перестала воспринимать их как людей. Научилась лгать себе, что не она, а маг их убивает, что это на его руках их кровь. Они стали для нее тем же, чем она для своего мучителя: просто безликим материалом. Платой за силу Джинна, не больше и не меньше.

Потом маг на какое-то время прервал свои эксперименты и просто бросил ее в темноте. На неделю, а может, на месяц или даже на год. Время словно исчезло.

В жаркой, душной камере ее грязное тело нестерпимо воняло. Пауки, тараканы и рисовые клопы ползали по коже, кишели в волосах. Даже крысы откуда-то взялись и обгрызали ей кожу, мстя за убитых сородичей.

Из ушей сочилось что-то густое и теплое. Глаза болели и чесались. Кишки наверняка извергали одну только кровь. В животе жгло, словно огнем, и волнами накатывала лихорадка.

В ее горячечных, бредовых снах с огненно-рыжего неба рушились на землю стальные чудовища. Морские волны набегали на темный, пустынный берег. И кто-то босой, легконогий, танцевал на теплом деревянном полу, звеня браслетами на лодыжках.

Когда тьму наконец разогнал свет, знаменуя возвращение мага, Кави чуть не разрыдалась от счастья. И, сама того не замечая, скулила как животное, пока он, зажав нос, отмывал ее грязное тело и стол. Он был теперь единственной ниточкой, что связывала ее с внешним миром. И с этого дня Кави стала ждать его прихода с больным, извращенным нетерпением.