Они молча ехали к клиенту изгонять демона. Ратан вел, Масса курил, а Кави размышляла, что привело к резне в Этуране.

В первую очередь кто-то вбил в головы местным, что их нужно спасать. Что, если воссоединение сейчас наберет обороты, они лишатся будущего. Этот кто-то «объяснил» жителям деревень, что в городах – там, где придумали это воссоединение, – над ними насмехаются, считают тупыми и неотесанными. Хотя это они, городские, ничегошеньки не знают о жизни вне своих каменных стен.

Потом начали откровенно запугивать: представьте, что будет, когда эти твари-тэму вернутся в Этуран! Они опустошат наши земли, изнасилуют наших женщин, отравят воду – и прочая, и прочая. Таким образом, в глазах деревенских жителей тэму напрочь утратили человеческий облик, став чудовищами.

И тогда этот подстрекатель предложил людям путь к спасению: мы должны, сказал он, взять дело в свои руки. И перебить их всех до единого.

Кави стиснула кулаки.

Масса придвинулся ближе и тихонько сказал:

– Еще не поздно отказаться. И взнос вернут.

– Что?

Босс затянулся.

– Ты понимаешь, чем рискуешь, выходя на Сифон?

Это она уже проходила с Битуном.

– Я…

– Речь не о том, что это смертельно опасно. – Босс стряхнул пепел, ветер подхватил его и унес прочь. – На трибунах в день состязания соберется полгорода. А остальные, у кого нет денег на билет, все равно так или иначе узнают, что там делается. Если выживешь, тебя все будут знать в лицо. А если будешь неосторожна, могут догадаться, кто ты такая.

– Я знаю, босс, – устало вздохнула Кави. – Понимаю, чем рискую.

– Точно? Если крельцы, упаси Раэт, пронюхают, что ты азир, – он поджал губы, покачал головой, – тебя ждет…

– Судьба страшнее смерти, – докончила Кави. – Да, я знаю. И сделаю все, чтобы не выдать свои… способности.

– Да я так, лишний раз предупредить, – проворчал он, снова покосившись на нее. Они въехали в забитую толпой улицу, и Ратан, сбросив скорость, высунулся в окно и крикнул, чтобы дали дорогу.

– Предвыборный митинг, – прокомментировал Масса, указывая на помост. Там стояла женщина в белом сари, прижимая к себе двоих детей.

При виде нее босс поморщился.

– Женщин с детьми нельзя пускать во власть, – проворчал он.

– Это почему? – удивилась Кави, разглядывая пухлую ораторшу и ее отпрысков.

– Они эгоистичны, – ответил Масса, – и заботятся в первую очередь о своих детях, а не о чьих-то еще. А ведь долг политика – думать о других.

– Вам виднее, босс, – вздохнула Кави.

В конце концов рикша остановилась в начале длинного ряда двухэтажных кирпичных домов. Кави с метлой в руке вылезла наружу.

– А теперь слушай сюда, – сказал Масса, закидывая на плечо мешок. – Когда начнем… – кстати, можно звать тебя Кави? Или лучше Кавитри?

– Кави, босс.

– Хорошо. Ну так вот, во время обряда, когда я скажу «да обретет душа покой», ты должна швырнуть в одержимого горсть риса. А когда я крикну «изыди вон!», ты ударишь его по голове метлой.

– Ударить клиента… метлой? – Кави покосилась на свое орудие.

– По голове, – уточнил Масса.

Кави с опаской оглядела толстый пук прутьев, стянутый конопляным шнуром.

– Как закончим, я все объясню, – пообещал Масса, – а пока просто поверь.

Пришлось поверить. Во время обряда он нес полную околесицу, а когда крикнул «изыди вон!», Кави с метлой вышла вперед и треснула одержимого парнишку – сына Гарула Дило – по голове. Масса еще покружил около него, выкликая экзорцизмы, а потом прошептал «да обретет душа покой», и Кави швырнула мальчику в лицо горсть сырого риса.

Спустя полчаса он к всеобщему облегчению заявил, что демон изгнан. Клиент – точнее, несчастная жертва – вроде бы даже повеселел и порозовел лицом.

– Благодарю, – сказал Гарул Дило, провожая экзорциста с помощницей к выходу, – вы спасли моего сына.

– Это наша работа, сэр. И вы за нее обещали…

– Ах да, разумеется. – Он дал знак одной из служанок, та убежала и вернулась с узким голубым конвертом.

– Спасибо, сэр, – поклонился Масса, принял конверт и тут же в него заглянул. – Если наша помощь понадобится снова, непременно обращайтесь.

Гарул Дило кивнул и церемонным жестом указал на дверь.

– Ну как, все на месте… босс? – спросила Кави, как только они вышли.

– Вроде бы да, – отозвался Масса. Пересчитывая красноватые купюры, он пару раз оглянулся, словно ожидая, что Дило выскочит из дома и отберет их назад.

– А теперь куда? – поинтересовалась она.

– Домой, – ответил Масса, запихивая конверт в карман, – только завернем кое-куда.

«Кое-куда» – это, как выяснилось, в здешние трущобы.

Рикша Ратана громыхала мимо недостроенных стен и ветхих развалюх. По их крышам скакали, перекрикиваясь, рыжие обезьяны.

– Сам по себе экзорцизм очень прост, – объяснял Масса, пока они стояли на перекрестке.

– Мы лишь напоминаем неупокоенной душе о ее конечном пристанище. Помогаем ей, так сказать, вернуться на истинный путь. Все остальное, конечно, спектакль, но без него никак. Да, он действует, – добавил Масса, поймав недоверчивый взгляд Кави, – сама видела, как парню полегчало.

– Конечно, босс.

Ратан высадил их возле крошечного проулка. Рикша бы там не протиснулась, пришлось идти пешком. Масса впереди, Кави за ним.

Трущобы Азраайи разительно отличались от боханских. Во-первых, они возникли и разрослись на развалинах древнего города, который, по слухам, тоже стоял на месте огромного, еще более древнего архитектурного комплекса, воздвигнутого еще до Отступления. Улицы бывшего города нынче превратились в тоннели и, словно вены, оплетали Азраайю под землей.

Во-вторых, меж обыкновенных лачуг и палаток здесь высились непривычные глазу руины роскошных особняков доимперской эпохи. Когда-то высокие и гордые башни теперь торчали жалкими обломками, на которых орало и гадило воронье.

Отличались и люди: мужчины и женщины со слоновьей болезнью сидели у стен, их раздутые руки и ноги усеивали язвы, по которым ползали мухи. Калеки с пустыми, мертвыми глазами перемещались на тележках, которые катили дети. Другие дети – голые, со вздутыми животами, покрытые грязью и коростами, играли в догонялки посреди этой разрухи и нищеты.

Городские власти закрывали глаза на то, что здесь творится. Никакие деятели не собирались устанавливать водяные колонки, дабы местные из благодарности пошли за них голосовать. Ни правил, ни кодекса, ни даже своего Зофана у этих людей не было. Общество их просто не замечало.

– Босс, зачем мы здесь? – прошептала Кави.

– Кое-кто хочет с тобой познакомиться.

Кави замедлила шаг.

– Со мной?!

– Ага, – кивнул он и обернулся: мол, не отставай!

Остановились они у лачуги на перекрестке. Пожилая женщина, сидевшая у входа, жгла между двух кирпичей костерок из горы кокосовых скорлупок. В закопченном котелке побулькивал рис.

– Хессаль, – поприветствовал ее Масса.

Женщина подняла взгляд. Слабенькое пламя осветило усталые глаза, морщинистые обвисшие щеки.

Кави словно окаменела, пришлось нарочно расслаблять мышцы. Старуха была из ее народа.

– Масса, – проскрипела она, – как твои дела?

– Тебе правда интересно?

– Нет. – Хессаль глянула на Кави. – Это она?

Кави не слышала, что он ответил. Там, в лачуге, за спиной старухи, горела одинокая масляная лампа, освещая маленькую синюю статуэтку. Кави узнала ее и без надписей на стенах.

– Ступай, дитя, – велела Хессаль, – войди и попроси благословения.

– Но мне нечем ее отдарить, – возразила Кави.

– Ничего, – улыбнулась Хессаль, – ступай.

Сняв сандалии, Кави переступила порог. Кроме маленького святилища да двух чарпаев[16], здесь не было ничего. Девушка села напротив статуэтки, скрестив ноги. Подняла взгляд.

Вот мы и встретились снова.

Неистовые красные глаза Дрисаны неподвижно глядели на нее.

Кави вздохнула и опустила голову.

– Уже все? – удивилась хозяйка, когда она вышла наружу.

Кави кивнула.

– Спасибо вам.

– Быстро ты, – заметила Хессаль, помешивая в котелке. – И откуда же к нам пожаловала?

– Из Бохана.

Старуха вскинула брови.

– А что делала так далеко на юге?

– Я… не знаю.

– Слыхал? – обернулась она к Массе. – Она не знает!

Тот пожал плечами.

– Она только сегодня узнала о резне в Этуране.

Кави поморщилась. Не мог промолчать?

– Простите, я…

– Сколько тебе тогда было? Восемь или девять? – спросила Хессаль, не опуская бровей.

– Наверное, восемь, – тихо ответила Кави.

Старуха покачала головой.

– Тогда ты должна помнить. Сами-то рааянцы хорошенько постарались стереть это из памяти. На юге и вовсе уже почти забыли или делают вид, что ничего не было. Но ты, дитя, должна помнить.

Хессаль кашлянула и вдруг громко позвала:

– Выходите сюда! Будете знакомиться.

Кави нахмурилась.

– Что вы…

Они появлялись отовсюду. Выходили из лачуг, выбирались изо всех щелей. Перелезали через стены, протискивались в дыры и проломы. Бросали свои дела, разворачивались и шли к ней. Мужчины с сорванными ногтями и лицами, изъеденными угольной пылью. Женщины со скрюченными спинами и уродливыми шрамами. Отцы вели детей за руку. Матери прижимали к себе младенцев. Кто-то хромал, кто-то полз. А кто-то шел с прямой спиной и поднятой головой. Объединяло их одно: они были тэму.

У Кави пересохло во рту. Одну женщину она узнала – ту самую сборщицу мусора.

От Хессаль не укрылся ее взгляд.

– Вы знакомы с Элисай?

– Не то чтобы…

– Она спаслась из Этурана, – продолжала старуха, – потеряла там мужа, родителей и сестер.

У Кави в висках зашумела, запульсировала ярость.

– Большинство из нас никогда не говорит об Этуране, – сказала Хессаль, – стыд и скорбь слишком велики. Мы ведь тогда бросили своих детей на погибель, чтобы спасти собственные шкуры. Убедили себя, что выбора нет, что мы должны выжить и родить еще детей. Нам даже в голову не пришло дать отпор. Мы не умели сражаться. Забыли, как это делается. Но теперь появилась ты. – Хессаль плеснула под котелок кружку воды, гася огонь. – Ты, тэму, которая хочет стать Клинком. Которая владеет мечом, подобно нашим предкам. Нам неважно, за кого ты хочешь биться. За крельцев ли, за рааянцев – все равно. Но каждый тэму в этом городе знает, кто ты. Мы… взгляни на меня, дитя.

Губы у Кави прыгали, но она подняла глаза.

– Мы все знаем, что сегодня произошло на стадионе, – тихо сказала Хессаль, – многие из нас работают там, на стройке.

– Простите, – севшим голосом пролепетала Кави. Она обманула их ожидания. Своей слабостью, эгоизмом, высокомерием… Сгорая от стыда, она опустила голову.

Хессаль протянула руку, узловатыми пальцами приподняла ей подбородок.

– Вчера вечером, переступив порог Вэйголы, ты подарила нам то, чего мы никогда не знали.

Глаза у старухи горели, как два уголька.

– Ты подарила нам гордость, – сказала она и ударила себя кулаком в грудь. Ладонями обтерла слезы со щек Кави, притянула ее к себе.

– Кавитри, дитя мое, ты больше не одинока.