Защита не помогла. Могучий кулак, словно молот, ударил в грудь. Кави согнулась пополам, стиснула зубами капу, чтобы не выронить. Отступила в свой угол. Бхагу преследовал ее, лупя по почкам.

Внутри все сжалось в один гигантский болезненный ком, который мог только кричать от боли и молить, чтобы эта пытка прекратилась. Но Кави сжала зубы, хотя перед глазами уже плясали черные точки, и снова ушла в глухую оборону.

Разочарованно рыкнув, Бхагу обрушил шквал ударов на ее плечи и руки.

Кави понимала, чего он хочет. Заставить ее опустить их, открыть голову. Тогда хватит одного смертельного удара. Да что он, в пол ее собрался вбить, как гвоздь? Сбавь темп, засранец, ты и так побеждаешь! А может, притвориться, что он отправил ее в нокдаун? Упасть, выиграть немного времени?

На что? Здесь не Крелин, до десяти считать никто не будет. Если не потерять сознание, поединок не остановят.

Тогда, может, спровоцировать нокаут?

Нет, слишком опасно. И к тому же мешает идиотская гордость, отцовское наследство. Нет, выход только один: вытерпеть все, дожить до конца раунда и вернуться к Битуну. Он придумает новый план, должен придумать!

Бхагу поддал жару.

Кави плотнее прикрыла голову, сгорбилась, словно он действительно вколачивал ее в пол. В груди что-то было не так: при каждом вздохе – точнее, хрипе – легкие пронзала резкая боль. Жидкость с металлическим привкусом постепенно заполняла рот.

Возможно, она не успеет вернуться к Битуну.

От этой мысли делалось жутко. Вот она здесь – живет, дышит, чувствует. А в следующий миг просто-напросто исчезнет. Как будто по воле некоего Бога, решившего: все, жалкая тварь, пожила и хватит! Следующий!

Вот почему мы так яростно сопротивляемся смерти, верно, сахиб? В проеме меж согнутых локтей, в этой рамке из кровавой, измученной плоти она видела его. Он стоял без кровинки в лице, добела стиснув кулаки. А чего вы так скисли-то? Это же был мой выбор. И потом, я вам никто, пара месяцев – и вы забудете меня, как умершего питомца. Питомца…

Кто будет кормить Цубу, когда ее не станет? Этот жирный негодник стал такой привередливый! Любит сырые яйца, размешанные в рисовом отваре, и терпеть не может анчоусов. А еще обожает грызть куриные кости, которые выбрасывают с кухни. Кому-то придется его кормить.

Кави стиснула челюсти. С каждым ударом Бхагу загонял ее все глубже и глубже в угол. Вот в спину уперся деревянный столбик.

Вы будете его кормить, сахиб?

Лицо Битуна сморщилось. Слезы потекли из покрасневших глаз по дряблым старческим щекам.

Ну-ну, не надо! Вы сделали все, что могли. Вы подарили мне мечту. Вы…

Кулак Бхагу нашел лазейку в ее защите. Обмотанные бинтом костяшки врезались в ухо.

Кави покачнулась. Моргнула.

Где я?

Удары градом посыпались на руки и плечи, и из горла вырвался хриплый стон. Ухо горело, тело безвольно дергалось от каждого тычка, звон в голове становился все громче, путая мысли.

Зажав локтями уши, она попыталась отыскать глазами Битуна. Он знает, должен знать, что делать. Он поможет…

Вон он. Смотрит на ринг, в больных старых глазах застыл ужас. Что-то шепчет, отсюда не разобрать. Хотя…

«Что я наделал?!» Снова и снова.

И на лице такая невыносимая боль…

Почему?

Из-за меня?

Нет. Тогда почему? Кто виноват? Кто причинил вам такую боль, сахиб?

Чуть раздвинув локти, она проследила за его взглядом. И увидела.

Ты.

Я тебя знаю.

Бхагу, с перекошенным от отвращения лицом. Обожженные о папиросы губы растянуты в усмешке, оттопыренные уши горят. Глаза сверкают, полные безумной ненависти. Пот блестит на лбу, течет по толстой шее со вздутыми венами, по выпирающим бицепсам.

Это ты виноват. Все на твоей совести.

Все: и звон в ушах, и боль, от которой ломит плечи и руки, и колотье в груди, и тяжесть в ногах. Побои и унижения, что она сносила год за годом, все ее неудачи, вся скорбь и одиночество – все из-за него.

А теперь еще и мука на лице Битуна.

Ну, все.

Кави резко выпрямилась.

Хватит.

Изменила стойку, выдвинула вперед левую ногу.

Моему другу ты не причинишь боль.

Примериться. Х-с-с… и фликер-джеб!

Кулак с такой силой врезался Бхагу в челюсть, что тот покачнулся, раззявив рот.

В зале стало тихо-тихо.

Кави широко раскрыла уцелевший глаз и затаила дыхание. Вот сейчас берсерк вырвется на волю и поглотит ее.

Бхагу хрустнул челюстью, ставя ее на место, и бешено выкатил на Кави глаза.

Та склонила голову набок, не отводя взгляда. Она осталась самой собой. Да, ужасно злая, но ярость берсерка, к счастью, так и не проснулась.

Бхагу выставил кулаки и бросился на нее.

Кави подобралась, чуть согнула колени. Неуловимым движением подала плечо вперед, как учил Битун, и на выдохе ударила джебом снова.

Кулак врезался прямо ему в губы. Бхагу снова пошатнулся, потрясенно раззявил рот.

Аппа был неправ. Драться можно, но не из злобы или ненависти, а чтобы кого-то защитить. Кави шагнула вперед из угла.

Бхагу зарычал. Она заткнула ему рот очередным джебом, мощнее, быстрее и резче предыдущего.

И нос хавальдара лопнул, как помидор. Во все стороны полетели брызги крови, сопли и ошметки хряща.

Если подумать, кто они, в сущности, такие? Два мешка мяса и костей, что мутузят друг друга на потеху таким же мешкам, гниющим и зловонным. И ее народ еще называют дикарями! Проклятые мерзкие ханжи.

Осоловело таращась, Бхагу медленно поднял кулаки к окровавленному лицу.

Не-е-ет, приятель, этот номер не пройдет. Помнишь, ты же сам меня научил, что в таких случаях делать?

Кави шагнула вперед, сокращая дистанцию, и развернулась на опорной ноге. Под ребрами резко дернуло. Не обращая внимания, она полностью перенесла вес на оттоптанный большой палец. Растянула до предела икроножную мышцу и сухожилие, которые столько раз рвала и сращивала заново. Развернула бедра, напрягла каменно-твердый пресс, занесла окровавленную, покрытую синяками руку и вмазала в живот, вложив в удар всю свою злость.

Пусть кулак говорит за меня.

Бхагу отлетел назад, упал спиной на канаты. Кое-как удержался на ногах, выронил капу, судорожно хватая воздух.

Кави снова шагнула к нему, скрутила корпус для удара.

Хавальдар широко раскрыл глаза. Его руки дернулись вниз, прикрыть солнечное сплетение.

Наконец-то. Вот, значит, что Моджан увидел в тот день на берегу, когда она пыталась остановить его удар. Чтобы помешать ей, он, помнится, на ходу изменил его траекторию.

Как именно? Может быть, вот так?

Она коротко, резко вдохнула, наплевав на боль. Опустила плечо, сильнее согнула опорную ногу, подобрала локти. И вместо хука в корпус ударила апперкотом в подбородок.

Их взгляды встретились.

Его – безумный, ошалевший от ужаса.

И ее, спокойный и ясный. Словно говорящий: да, ты можешь меня запугать, можешь избить и унизить, но не тебе, мерзавцу, суждено меня убить.

Кулак врезался ему в подбородок с сочным «хрусть». Пот брызнул с лица, завис в воздухе ореолом сверкающих капель. Ноги оторвались от пола, голова запрокинулась назад. Луч светильника падал так, что на миг показалось, будто она оторвалась совсем, а тело зависло в воздухе. Хавальдар повалился на пол.

Кави вернулась в стойку, готовясь добить его фликер джебом. И замерла.

Бхагу стоял на коленях, таращась на нее слепыми, закатившимися глазами. Кровь сочилась сквозь трещины в зубах, текла по распухшей челюсти.

Ее жизнь ничего не стоит, говорили все. Она никто, твердили ей.

Кави расслабила плечи. Повернулась к Бхагу спиной и отошла в угол.

Хватит с нее. Больше она не поверит этой лжи.

Я – не никто.

Бхагу тяжело рухнул лицом вниз.

И зал буквально взорвался.

Удар гонга потонул в оглушительной какофонии воплей, на Джуло, запоздало вскинувшего руки, вообще никто не глядел. Безумцы, поставившие на такой результат, ликовали. Те, кто ставили против Кави, орали, что бой был не по правилам, и швыряли на ринг свои жетоны.

Легкие будто ножом резало. Сгорбившись, Кави зажала рукой бок и поковыляла к наставнику. Ну вот, совсем другое дело, вид уже повеселее.

Битун так и стоял, сжав кулаки, но глаза уже блестели, а по лицу расползалась довольная улыбка. Он тихонько пробурчал что-то, покачал головой, словно не веря глазам, и принялся собирать сумку.

Кави тронули за плечо. Она обернулась.

Джуло поспешно отступил на шаг и крикнул, перекрывая гам:

– Целитель нужен?

Кави помотала головой.

Рефери нахмурился.

– Но…

– Джуло, отстань! – отозвался Битун, – У нас свой есть!

Рефери пожал плечами – мол, как хотите. Отошел в сторону.

– Скорее, Кавитри, – поторопил Битун.

Кривясь и постанывая, Кави спустилась с ринга. Зрители швыряли в нее скомканными бумажками и костями.

– Быстрее!

Битун закинул ее руку себе на шею, и они медленно двинулись к выходу. Он расталкивал толпу сумкой и сердито зыркал на тех, кто не спешил убраться с дороги.

Когда они проходили мимо столов для каррума, откуда-то сверху пророкотал голос, легко разнесшийся над толпой. Услышав его, они встали как вкопанные.

– Приходи биться еще, тэму!

Кави, как и все остальные, вытянула шею, пытаясь разглядеть, кто это сказал. И увидела: там, в ложе, судья встал со своего дивана и аплодировал, широко улыбаясь. Заметив ее взгляд, он кивнул.

Ты слышишь, аппа? Гордость мягкими, теплыми ростками обвилась вокруг сердца и слегка его сжала. Он хочет снова увидеть, как я бьюсь! Кави открыла рот, собираясь ответить, но горло будто сдавило. Тогда она закусила дрожащие губы, выпрямилась во весь рост, расправила плечи и молча кивнула.