Кави помогала работникам на кухне и в саду. Бегала по длинным, извилистым маршрутам, наблюдая, как меняются вокруг пейзажи. Так гнет времени ненадолго отпускал, а разум словно отдыхал в маленькой уютной беседке.

Она мыла и расчесывала Цубу, чему тот отнюдь не радовался. Цепляла его на поводок и подолгу выгуливала. Пес старался держаться от нее подальше, но стоило им выйти на главную улицу, как он забывал обо всем и начинал шнырять вокруг, тщательно обнюхивая овощные ящики, фонарные столбы, припаркованные рикши и отдыхающих в тени буйволов. И вообще все, до чего мог дотянуться.

До отъезда оставалось всего два дела, которые Кави хотела завершить, и одно из них завершить была обязана. Оба решила отложить на последний день.

Набежавшие облака то сбивались в кучи, то расползались в стороны. Вот они закрыли солнце, тяжело нависли над головой Кави, нерешительно застывшей на пороге. И – шлеп-шлеп, шлеп-шлеп – по двору бунгало заплюхали крупные капли дождя.

Вздохнув, Кави взяла кокос, поболтала, приложила к уху. Удовлетворенно кивнула, услышав внутри плеск. Сойдет. Кокос отправился в сумку вместе со свечой, палочкой жасминовых благовоний и коробком спичек.

Цубу на всякий случай лег подальше от Кави. Опустив голову на передние лапы, он наблюдал, как дождь прибивает пыль на дорожке. Перекинув сумку через плечо, девушка подошла к нему и погладила по спине – по голове было нельзя, это в доме знали все. Он в ответ тихо зарычал.

– Скоро вернусь, вредный ты засранец, – пообещала она и вышла на улицу.

Остановила рикшу и назвала грызущему зубочистку водителю адрес: первый пункт из двух.

В трущобах четыре месяца – это долго. Кто-то заселяется, кто-то уезжает. Словом, жизнь идет.

Кави шла по знакомому району, держа над головой сумку: дождь все еще моросил. Здесь все было в точности как прежде. Ничего не изменилось. Кроме одного: лачуги, где она жила, больше не было. Какие-то гады сожгли ее и воткнули на этом месте общественный туалет. Он был занят: внутри кто-то кашлял и пускал ветры, портя и без того не слишком свежий воздух.

Кто вообще додумался ставить туалет в трущобах? Они же сами по себе – одна большая…

Кави вздохнула. Наверно, какой-нибудь придурок из городского совета решил таким образом заработать побольше голосов на грядущих выборах. Ну, так и есть. Даже табличку на двери повесили: «Городской туалет – щедрый вклад Шри Джалана Лал Минто в благоустройство города».

Вздохнув еще раз, Кави двинулась дальше, к лачуге Зофана.

Старика дома не оказалось, так что она уселась на пороге и стала ждать.

Прохожие косились на нее. Переглядывались, шушукались, но никто не пытался ее прогнать. В конце концов явился и хозяин, таща на плече мешок чечевицы. Густая борода скрыла улыбку, но она прекрасно читалась и в глазах.

– Я слыхал про бой, – сказал он.

– Серьезно? И что именно? – усмехнулась Кави, тщетно делая вид, что ей все равно.

Зофан скинул мешок возле порога и уселся рядом с ней.

– Болтают про нокаут с одного удара.

– Ну, – фыркнула Кави, – допустим, не с одного.

– Но так говорят, – пожал плечами Зофан, доставая кальян.

– Ну и ладно. – Кави широко ухмыльнулась. – Нокаут-то и правда был.

Она подождала, пока он зажжет кальян и пару раз затянется. Потом кашлянула.

– Зофан-джи, завтра я уезжаю в Азраайю. Драться на Сифоне.

Он вынул изо рта мундштук, вытер о рукав.

– Думаешь, у тебя есть шанс?

– Не знаю.

– Но попытаться должна?

– Точно.

Зофан кивнул. Больше не нужно было ничего говорить, ничего объяснять. Он и так понял, что для нее нет пути назад. Нет возврата к прежней жизни – лучше уж умереть.

Как следует затянувшись, он спросил:

– А как с тем артефактом? С Ловцом?

– У сахиба есть знакомый, который поможет мне до него добраться. Если я пройду Сифон и поступлю в Вэйголу.

Он хмыкнул.

– А ты подумала, что станешь делать, если окажется, что твои отец и братья уже…

– Мертвы?

Зофан чуть заметно дернул подбородком.

– Нет, – ответила Кави, загоняя эту мысль глубоко-глубоко, душа ее в зародыше. – Не все сразу.

– Я могу чем-то помочь?

Ее взгляд потеплел.

– Нет… Хотя – да. Можете.

Он склонил голову набок.

– Чем же?

– Приглядите за сахибом, Зофан-джи, – попросила она. – Предупредите его, если до вас дойдут… какие-нибудь странные слухи.

– Думаешь, ему что-то угрожает?

– Да не то чтобы… – Кави почесала в затылке. – Но так, на всякий случай.

– Ладно, – усмехнулся Зофан, – сделаю, что смогу.

Они еще добрый час болтали о прежних временах, когда Кави жила здесь. Вспоминали, как она приползла в первый раз, полумертвая от голода и усталости. Как работала в борделе на побережье и какие забавные истории про него рассказывала. Делились воспоминаниями о Хайбо и ругали продажных политиков. Потом наконец распрощались, и Кави двинулась к святилищу Раэта. На улицах уже зажглись магические фонари, и зловещие тени плясали на черном мраморе величественных храмовых стен.

– Я бы хотела видеть верховного жреца, – обратилась она к служителю у входа.

Тот указал на ящик для пожертвований.

Кави бросила туда один-единственный, истертый с обеих сторон райяль.

Жрец благосклонно кивнул.

– Взыскуешь ли ты благословения Раэта?

– О боги, нет, – замотала она головой, – у меня подношение.

Кивнув, жрец указал на другого, высокого и тучного, который поливал во дворе кустик тулси.

Верховный жрец, против ожидания, ее узнал.

– Настырная девчонка, – улыбнулся он, поднося ладонь ко лбу, – снова пришла за благословением Раэта. Это хорошо!

– Прошу вас, свами-джи, – склонила голову Кави, – позвольте принести дар за ушедшую душу.

Жрец перестал улыбаться и хмуро кивнул.

– Идем.

Внутри, у подножия алтаря, Кави опустилась на колени. Достала кокос, примерилась и с размаху запустила им в гладкий черный камень. Кокос раскололся пополам, обдав и алтарь, и ее руки беловатым соком. Одну половинку она убрала назад в сумку, другую протянула жрецу.

Он принял подношение обеими руками, поднес ко лбу и положил туда, где уже высилась горка кокосов, бананов и шариков ладду. С потолка на все это взирал огромный выпуклый глаз.

– Когда душа возвратилась в Бездну? – спросил жрец.

– Четыре месяца назад.

Кави достала ароматическую палочку, протянула жрецу. Он взял ее толстыми неуклюжими пальцами, а она, чиркнув спичкой, зажгла. Воздух тотчас наполнился сладким ароматом жасмина, который никак не вязался с этим местом. Протянув руку, жрец вставил палочку в сочную мякоть кокоса.

– Какое имя носила плоть, где жила душа?

– Хайбо.

– В мире ли отошел Хайбо к Раэту?

Боль. Потрясение. Абсолютное бессилие перед чужими людьми, истязающими его тело. Одиночество и страх. И жизнь, вместе с кровью застывающая на холодной стальной каталке.

– Нет, – ответила Кави, – не в мире.

Сложные открытые переломы, сказал тогда хирург, к тому же раны загрязнены мочой. Мы пытались ампутировать, но было слишком поздно.

– Тогда блажен Хайбо, – перешел на шепот жрец, – ибо Раэт приблизит к себе его душу, отличив из многих. Омоет страдания и боль, и она обретет в новой жизни лучшее пристанище.

– Обретет в новой жизни лучшее пристанище, – тихонько повторила Кави, сложив ладони и закрыв глаза.

Жрец ударил в колокол. Звон гулко раскатился под сводами храма и долго еще звучал в ушах, когда Кави вышла на улицу.

Они с Хайбо одинаково поразились, когда впервые столкнулись нос к носу. Как, в этом районе есть еще тэму? Да мы ровесники! Они просто обязаны были поговорить, но только под покровом ночи. Никто не должен был видеть двух беседующих тэму.

В день, когда платили жалованье, Хайбо всегда захаживал к ней в лачугу, прихватив флягу рома. Они пили и смеялись, шутили и жаловались друг другу на жизнь, делились надеждами и мечтами. Так или иначе, все разговоры сводились к любви. Хайбо мог часами болтать о загадочной женщине, что жила за мостом. Для нее, мол, не важны происхождение, цвет глаз и кожи, она не сдерживает смеха, когда смешно. От одного ее прикосновения сердце выпрыгивает из груди, от одного только слова все внутри сжимается.

Кави, в свою очередь, вспоминала братьев. Хагана, совсем еще малыша, но уже мужественного и не по-детски серьезного. И Камита – любопытного, храброго, рвущегося ее защищать. Вспоминала отца: такого гордого, такого сильного. На свою судьбу и место в этом мире он не роптал: железные принципы, которыми он жил, защищали его лучше любого щита, любой брони. Когда Кави рассказала, что хочет их найти, Хайбо сначала заявил, что это бред. Но постепенно изменил мнение и ждал этого едва ли не больше, чем она сама.

Кави подняла взгляд на небо, по которому плыла луна. Скоро начнется отлив. Пора завершить последнее дело.

Поправив сумку, она зашагала к берегу.

* * *

Упругий прохладный бриз трепал волосы, вынуждая то и дело отбрасывать их с лица. Кави остановилась. Это где-то здесь. Она точно следовала его указаниям. Пришла в нужное время. А значит…

Лунный луч мелькнул в просвете облаков, протянулся к берегу… и осветил самое настоящее человеческое лицо, как будто вырезанное в скале высотой с трехэтажный дом.

Вот оно. Кави застыла как громом пораженная.

Приходи, и узнаешь ее имя, всякий раз говорил Хайбо.

Скажи его.

Нет, ты должна сама увидеть. Поверь, это прекрасно.

Сердце забилось чаще. Ее имя. Имя высшего существа, внимающего только им. Только тэму. Имя их собственной богини.

Да пошла она, подумала Кави, когда впервые о ней услышала. Эта богиня бросила свой народ, значит, ей на него плевать.

Может, с возрастом убеждения изменились. Может, осознание близкой смерти внесло свою лепту. Может, ей снова захотелось успокоить душу молитвой. А может, хоть таким способом попрощаться с Боханом. В общем, пора было узнать, как звали богиню.

Кави медленно двинулась по берегу, ведя рукой по мокрой, холодной скале, ощупывая все трещины и вмятины, что оставили время и море. Мокрый песок сыпался в сандалии, набивался между пальцами, а она все шла и шла. Там есть святыня, говорил Хайбо, которая принадлежит только нам. Но случайно ее не увидишь, она скрыта от глаз.

Кави сняла сандалии, вытряхнула песок и засунула их в задний карман. Иди босиком. Как почувствуешь под ногами камень, погляди направо.

И верно, очень скоро мягкий песок сменился гладким влажным камнем. Кави остановилась. И стала тщательно ощупывать скалу, пока не нашла то, что искала. В темноте поверхность казалась сплошной, как стена, но в ней обнаружилась выемка, еще более темная и как раз в человеческий рост. Кави шагнула туда. Нашарила в сумке свечу и зажгла, заслоняя собой от сквозняка.

По потолку двигались тени, а вниз тянулись сталактиты. Некоторые из них уже почти доросли до пола. Чуть подальше в камне были вырублены неровные ступеньки, которые вели к новому углублению, уже под потолком грота. Желудок как будто сжала невидимая рука, но Кави храбро двинулась по ним вверх.

Тени крались за ней по стенам. Огонек свечи трепетал, но не гас. Добравшись до углубления, Кави вытянула руку со свечой, и в теплом желтом сиянии увидела святилище.

Она застыла. По шее и спине побежали мурашки.

Везде, на всех стенах, было написано и нацарапано одно-единственное слово. Много-много раз, словно тот, кто писал, боялся его забыть. У него не было значения ни в крельском языке, ни в древнерааянском. Но Кави была почти уверена: это слово на ее языке.

ДРИСАНА.

А в самом углу был нарисован человечек, голову которого, словно нимб, охватывало то же самое слово. Синяя краска выцвела, но еще можно было различить мощные ноги, мускулистые плечи и воздетые руки. В каждой было по мечу. Лицо почти совсем стерлось, но кто-то вывел на нем свирепые красные глаза. Внизу, под рисунком, лежали приспособления, какими пользуются, чтобы выбивать надписи на стенах: острый кусок камня и еще один, тупой и тяжелый. Чуть в стороне чернели засохшие цветы и сгнивший банан, из которого торчал обгорелый кончик ароматической палочки.

Кави сглотнула комок в горле, сняла с плеча сумку и села, поджав ноги, напротив своей Богини.

– Ну что ж, Дрисана, – запинаясь, прошептала она, – вот и я.

Идол молчал, безмолвно глядя красными глазами.

– Ты знаешь, что они сделали с нашим народом?

Ветер взвыл в узкой скальной выемке.

Кави пристроила половинку кокоса перед изображением Богини. Зажгла от свечи палочку, воткнула в белую мякоть.

– Может быть, однажды, – сказала она, сложив ладони и низко склонив голову, – ты пробудишься и увидишь.

Солнце едва протянуло из-за горизонта первые лучи, когда Кави выбралась из грота. Поспать толком не удалось – ну и ладно, в поезде будет куча времени. Это последнее утро в Бохане, и она хочет вобрать его в себя целиком.

Сейчас, когда все спали, город ей почти нравился. Как будто здесь и вовсе нет людей, а только дома, рикши да деревья, растущие, казалось, из любой трещины. Кокосовые пальмы, манго, гуавы и огромные древние баньяны с длинными спутанными бородами корней. Иные из них выросли еще до прихода крельцев. И задолго до того, как крельцы прогнали ее народ с родной земли сюда, на субконтинент.

Когда крельцы ушли, Бохан, как и большинство рааянских городов, переименовали «из патриотических соображений». Теперь он звался Бохалапатнам. Но это название использовали только в официальных документах: «Бохан» звучало гораздо короче и проще.

Кави остановилась: на глаза попался очередной плакат в поддержку Шри Джалана Лал Минто. Эти тупые толстосумы хотят править, но никак не поймут, что здесь, в Раайе, людская преданность не может целиком принадлежать тому или иному политику. Рааянцы преданы прежде всего своей родине, потом своим богам и, наконец, идеям Республики.

В Азраайе, куда направлялась Кави, почитали Меширу. Богиню плодородия, совокупления и достатка. Говорили, будто она живет в мужском семени и в женских яйцеклетках. Ну да, конечно, у последнего бедняка она сидит либо в яйцах, либо в яичниках, но без сотни райялей в ее храм не зайдешь.

У Кави не было ни родины, ни богов. Никогда в жизни. Она понятия не имела, где родилась. Любить республику ей было не за что. А что до веры… когда нужда заставляла, она посещала храмы Раэта, но это потому, что в другие молельни ее просто не пускали.

Но так было раньше. Когда для всех и каждого она была «никем». А теперь все изменилось. Она – тэму, и у нее есть убеждение, в которое можно верить. Это убеждение соткалось, всплыло из памяти поколений, и теперь его никто не отнимет. Странное, невероятное, оно помогло Кави впервые ощутить единение со своим народом.

Облизнув губы, она тихонько прошептала:

– Дрисана.