Следующим утром Битун, как и обещал, ждал ее на площадке, засыпанной крельским песком. На нем была легкая белая рубаха без рукавов, открывающая худые, но сильные и жилистые руки. Легкий ветерок раздувал свободные широкие штаны.

– Позавтракать не забыла? – спросил он.

– Нет.

Один блинчик масала доса с самбаром и томатным чатни, гордостью повара.

– А размяться?

– Тоже.

Пробежка вокруг дома, потом растяжка, выпады, пресс, отжимания и приседания.

– Молодец.

Он не глядя протянул руку, и Танул, который москитом вился вокруг, вложил в нее какой-то тряпичный сверток.

Это оказалась скатанная полоска выцветшей ткани. Битун принялся обматывать ею руки Кави: запястья, костяшки пальцев, основания ладоней. Пропустил полоску ткани между всеми пальцами и повторил еще раз в обратном порядке.

Кави осторожно сжала-разжала кулак. Битун тем временем натянул на одну руку толстую, набитую чем-то мягким рукавицу, похожую на кухонную прихватку. И шлепнул по ней другой рукой.

– Ну, давай. Ударь со всей силы, – велел он, подняв защищенную руку на уровень лица Кави.

Она медлила, не решаясь. Он же старик… Да, очень бойкий и энергичный, но все-таки старик. Что, правда со всей силы? Она осторожно шагнула ближе.

Битун остался на месте и ободряюще кивнул.

Еще шаг.

Она сможет. Но ударит не его, нет! Всего лишь толстую кухонную прихватку на руке.

Сахиб снова шлепнул по перчатке свободной ладонью – мол, давай, не трусь.

Ладно же. Только не нойте, если я вам что-нибудь сломаю.

Она размахнулась, словно готовясь швырнуть чемодан в отъезжающий поезд, и ударила кулаком.

Но за миг до того, как он коснулся перчатки, Битун развернул руку и увел удар.

Кави споткнулась, потеряла равновесие, на песке остались глубокие вмятины.

– И это все? – усмехнулся старик. – Ты видел, Танул? Она что, решила меня пощекотать?

– Похоже на то, сахиб, – отозвался Танул. Он совком засыпал рис в пустой боксерский мешок.

Битун снова хлопнул по перчатке.

– Еще раз, Кавитри.

Она пыталась попасть до тех пор, пока солнце не поднялось в зенит. То кулак соскальзывал, то целилась плохо – в общем, как следует ударить так ни разу и не получилось. А когда от голода и усталости тело налилось тяжестью, рука в перчатке начала давать сдачи. Сначала легкими шлепками, потом чуть более ощутимо и наконец серией быстрых ударов в скулу и висок: бам-бам-бам! Аж искры из глаз посыпались.

– У тебя хорошая скорость, – заметил Битун, обходя вокруг нее. Он был счастлив, как пятилетний ребенок, только что разобравший на детальки игрушечный поезд. – Твой народ всегда этим славился. Мой дед рассказывал, что его деду как-то довелось увидеть в бою воителя-тэму. Тот двигался быстрее ветра. Стремительно, будто молния. Это, я думаю, у тебя в крови. Однако, – снова легкий тычок в скулу, – надо учиться держать удар. Без конца бегать по рингу не выйдет, рано или поздно противник загонит тебя в угол или просто ноги устанут. И что, – осторожный удар по почкам, – что ты тогда будешь делать?

Кави скрипнула зубами. Он проверяет ее твердость? Ждет, что она закроет голову руками и убежит прочь, только потому что сразу не получается?

Снова ударила, слабо и криво, он опять без труда отбил. Ну погоди, старик, это я просто выдохлась. В животе заурчало, ноги начали подгибаться. Вот сейчас я пообедаю, и мы посмотрим, кто кого. Тогда-то уж попаду в эту твою перчатку.

– Танул? Воды, пожалуйста, – попросил сахиб, снимая проклятую штуковину.

Кави уселась на корточки, тяжело опустила голову на сложенные руки. Каждый хриплый вздох дрожью отдавался во всем теле.

– Вот, – удовлетворенно выдохнул Битун, – единственное, за что стоит благодарить крельцев: благородное бойцовское искусство.

– Поезда, – просипела Кави.

– Что-что?

– Поезда.

– Поезда?

– Ну большие железные ящики на колесах, ездят по рельсам – чух-чух!

– А! Да, возможно, ты права, – согласился он. – Ну, стало быть, за бокс и поезда.

Танул принес воды – ледяной, благослови его Боги, – и Кави жадно ее выдула.

– Помни, Кавитри, – сказал Битун, отхлебнув из своей стальной кружки, – твое тело научится реагировать само, но ты при этом должна думать. И планировать, просчитывать каждый удар, причем не свой, а противника.

– Да, сахиб, – кивнула Кави. И, мило улыбнувшись, попросила:

– Танул-сааб, еще немного воды, пожалуйста.

– Да, и вот еще что, – Битун снова натянул свою надутую перчатку. Стукнул по ней кулаком. – Ты не станешь бойцом, если не сумеешь пробудить в себе злость. Никогда не забывай, ради чего бьешься. Понимаешь?

Кави замерла, не донеся кувшина до губ.

Ради чего? Едва ли об этом можно забыть… Все, что она делает, отвлекает от мысли о скорой смерти. Каждый вздох напоминает, как мало осталось жить. А надо еще отыскать отца, защитить братьев, заткнуть рты ненавистникам, макнуть обидчиков носом в грязь, заставить считаться с ней… Столько всего надо успеть до того, как искаженный мааин отнимет у нее жизнь. А злость… Нет уж. Злость пусть сидит там, в глубине, куда Кави ее загнала. Бойцом и так можно стать.

– Да, сахиб. Понимаю.

– Отлично. А теперь смотри внимательно, я покажу тебе джеб. Запомни как следует – с сегодняшнего дня будешь отрабатывать только этот удар.

Битун поднял кулаки на уровень лица, свел локти вместе и резким стремительным движением, чуть развернув плечо, выбросил вперед левую руку. Пока она распрямлялась, кулак успел развернуться горизонтально. Миг – и Битун уже вернулся в исходную стойку, с согнутыми руками.

– Это один из самых быстрых ударов. Правильно проведенный джеб собьет твоего противника с ритма. Освоив его, ты научишься чувствовать и держать дистанцию. В джебе важна не сила, а скорость и точность. И, самое главное, динамика. Вариаций у него много, но мы возьмем мою. Вот так. – Он показал еще раз, с присвистом выдохнув сквозь зубы, когда рука выстрелила вперед. От этого тихого звука движение казалось еще быстрее.

– На ринге почти все соперники были крупнее меня, поэтому я использовал джеб в основном для защиты. Но если ты проведешь его с шагом вперед-назад, то сможешь сократить дистанцию, ударить и вернуться за пределы досягаемости. А противник даже не успеет сообразить, что случилось.

Битун тут же показал, как это делается.

– Теперь пробуй сама.

Кави попробовала.

– Не так. Еще раз.

Она попробовала снова. Представила, что перед ней особо буйный пассажир, и зарядила ему кулаком в глаз.

– Плохо. Давай еще.

Она повторила, на этот раз выдохнув сквозь зубы.

– Плохо. Плохо, плохо. Вот, – он поднял руку в перчатке, – сюда целься.

Кави прицелилась и ударила. И била снова и снова – до тех пор, пока Битун не убедился, что она освоила движение и почувствовала дистанцию. Потом двинулся вокруг нее, все так же выставив руку в перчатке и командуя, сколько раз ударить.

– Один.

Прицел. Бац.

– Два.

Прицел. Бац-бац.

Он шагнул ближе.

– Один.

Прицел и… бац.

Он легко отскочил назад.

– Не задерживай дыхание. Выдыхай вместе с ударом. Два.

А, вот, значит, почему он шипит. Шаг вперед, прицел.

Х-с-с-с. Шаг назад.

Мир сузился до перчатки и голоса наставника. Время замедлило ход. Жара вообще не чувствовалась, а голод был вроде слабого зуда, который можно и потерпеть. Кави с головой ушла в ритм ударов. Существовал только он, да еще соль на губах и запах пропотевшей кожаной перчатки.

Уже можно было не целиться. Она почувствовала дистанцию, уловила динамику. И когда Битун командовал, просто била, не задумываясь. Бац-бац, х-с-с-с. Сгруппироваться, вернуться в стойку, ждать следующей команды.

Время от времени он позволял ей ударить прямо по перчатке, не отводя и не разворачивая руку. Прямой контакт… Шлеп! По дворику прокатывалось эхо, а отдача была такая, что рука гудела.

Еще.

Она должна почувствовать это снова. Погрузиться в это ощущение.

Еще раз.

Когда Битун объявил, что на сегодня все и пора перекусить, Танул уже успел подвесить набитый рисом мешок и выложить в ряд гири вроде тех, с которыми тренируются борцы пельвани.

– После обеда силовая тренировка, – сказал сахиб, обводя рукой это снаряжение. – Но помни, мышцы не перекачивать, иначе потеряешь скорость. И начнем с самого главного твоего оружия.

Кави согнула руку в локте, напрягая бицепс.

– С ног.

То есть как?

– Будешь делать приседания с гирей номер пять, пока не порвутся связки. Я тебе посчитаю.

– А как я узнаю, что они порвались? – рассеянно спросила Кави, думая совсем о другом. Интересно, что на обед? Жареная брама? Она видела корзину с рыбой на кухне, когда ходила завтракать.

– Не считая боли? – усмехнулся Битун. – Услышишь характерный звук. Хлоп или щелк – что-то в этом роде.

Неужели с такими звуками что-то может рваться? «Щелк» еще туда-сюда, но «хлоп»?

И хватит ли сил приседать, пока связки не порвутся? Кави уже перестала понимать, что ее тело может, а чего не может, и просто подчинялась его требованиям. Ешь! – велело оно. Да, сир-джи. Спи! Сию минуту, сир-джи, уже закрываю глаза. Сри! Конечно-конечно, но зачем же так кричать? Трахайся!

Ой, ну разве что сама с собой. Убегай! С радостью. Не можешь убежать – прячься! Мудрое решение, сир-джи, очень мудрое.

Насчет жареной брамы Кави не ошиблась.

А на тренировку опоздала, потому что нечаянно заснула после еды.

И на «щелк» надеялась зря – это однозначно был «хлоп».

Она вскрикнула, уронив гирю. Упала на бок, сжала бедро ладонями и принялась кататься по земле, еле дыша сквозь стиснутые зубы.

Битун ободряюще похлопал ее по плечу.

– Сто шесть раз. Молодец, Кавитри.

И от его слов в груди стало тепло-тепло. Это ощущение никак не вязалось с острой, дергающей болью в ноге. Она справится. Да, раньше послушное тело временами надрывалось от непосильной нагрузки, и это могло плохо кончиться. Но теперь оно не подведет в самый неподходящий момент. Даже наоборот.

– Крысы, – с трудом выдохнула она, – когда будут?

– Сегодня вечером, – пообещал сахиб, – а пока отдыхай. Танул, – он щелкнул пальцами, – помоги поднять ее.

Крыс действительно привезли вечером. Шесть ящиков, аккуратно уложенных в телегу. Возница помог Себапетти их выгрузить и объяснил правила содержания.

Повар Диббо, вышедший поглазеть, недовольно покачал головой и напомнил, что крысы переносят заразу.

– Зачем они вообще понадобились?

– Для сахиба, – ответила Кави, ковыляя мимо пса, которого целитель вернул в лучшем виде. Дворняга любопытно разглядывала ящики, Кави подошла к ним с той же целью.

– Он сказал, что ставит какой-то эксперимент.

Кави заверила повара, что к концу недели все крысы будут убиты и окажутся в помойке. Диббо побледнел и поспешно ретировался.

Себапетти, которого они посвятили в свои планы, вскрыл один из ящиков. Он оказался разделен на маленькие деревянные ячейки, в которых мирно спали крысы. Ящики, согласно правилам содержания, следовало вернуть торговцу для дальнейшего использования либо купить насовсем по «смешной» цене десять райялей за штуку. В каждом ящике было по двадцать пять ячеек.

Кави за вечер опустошила шесть.