Под тельцем расползалась лужа крови, перья намокли. Майна задергалась, забила крыльями, обдавая Суман и Кави багровыми брызгами.

Артефактор брезгливо отпрянула, достала носовой платок. Кави отерла лицо рукавом. Руки дрожали.

– Это первое за сегодня, – поморщилась Суман.

– Что первое? – не поняла Кави.

– Испытание по правилам Ниласи, – пояснила Суман, указывая на умирающую птицу. – Фу, сейчас все зальет. Есть что подложить?

Грима пожала плечами.

– Хоть полотенце или тряпку?

Грима отрицательно хмыкнула.

– Неужели совсем ничего нет?

– Нет.

Вздохнув, Суман убрала платок и постучала костяшками пальцев по клетке, где сидела вторая майна.

– Ну ладно, продолжим. Призови мааин Ниласи и вели ему исцелить птицу. Затем отдай Джинну его плату, и все, можешь радоваться – испытание пройдено.

Кави закусила губу. Ниласи выбрал вторым, она точно помнила, а это значит…

– Вы говорите, его мааин искажен Рахтой.

– Все верно, – усмехнулась артефактор.

– Так как же…

– Понятия не имею. Объяснила бы, будь мааин чистым. – Она даже губу прикусила, чтобы не ухмыляться слишком уж открыто. – Но, как ты мудро заметила, он искажен. Так что…

Птица, назначенная в уплату, закричала в своей клетке, захлопала крыльями. Переступила несколько раз лапками, крикнула снова. Как будто поняла, чего требует артефактор.

– Я дала тебе инструкции для третьего испытания Ниласи, – повысила та голос. – Старший Клинок, вы подтверждаете?

– Да, это правила для Ниласи, – отозвалась Грима, с прищуром глядя в затылок Суман.

– Тогда все, – та демонстративно подняла руки, – мой долг выполнен.

Кави глядела на затейливые узоры, нарисованные там хной: виноградные лозы обвивали пальцы, вплетались на ладонях в тончайшую красновато-бурую мозаику из цветов, листьев и мелких-мелких точек. Кто-то корпел над этими рисунками долгие часы. Кто же, дочь? Сестра? Подруга? Кави украдкой глянула на собственные ладони, перевязанные окровавленными лоскутами.

Что-то же должно быть. Такое, что поможет и направит. Что-то ведь было, надо вспомнить, она же читала…

Кави зажмурилась, потом открыла глаза.

Дневник Неизвестного Мага.

Я устал, читатель. Устал от рассуждений тех, кто ни разу не был в бою. От того, как они спорят и ругаются, не замечая страшной нужды, в которой прозябает наш народ. Империя говорит лишь на одном языке, его первое и последнее слово – насилие.

Джинн чувствует мое желание и откликается, так как оно близко его природе. Сила Харита течет сквозь меня, а я преобразую ее в дюжину клинков сразу.

Вот оно. Желание.

Чего она хочет от Джинна?

Исцелить птицу. Спасти ей жизнь.

– Долго мы будем ждать? – Суман подперла подбородок изукрашенными ладонями. – У меня, знаешь ли, есть другие дела.

Кави пропустила это мимо ушей. Ей надо было спасти птицу, она хотела ее спасти. И сама была этой птицей, сидела с подрезанными крыльями в клетке, мечтала о полете. А теперь оказалась на столе со смертельной раной в груди и истекала кровью под равнодушными, злыми взглядами.

Собрав воедино всю волю, Кави обратила ее на несчастную майну. Не умирай.

Крылья затрепыхались, маленькое сердечко забилось медленнее.

Живи. Пожалуйста.

Кави вызвала в памяти мааин Ниласи – голубые канаты, видимые только целителям. Представила, как они тянутся от нее к умирающей птице. Потом к другой, живой, которая должна стать разменной монетой. И обратно к ней, Кави. Рана за рану. Жизнь за жизнь.

Мысли тотчас переметнулись ко второй несчастной птице, жизнью которой надо было пожертвовать. Но Кави, упрямо сжав губы, заставила себя не думать об этом. Она только направляет мааин, она – целитель. Стиснула кулаки и попробовала снова.

Ничего. Никакая тяжесть не давила на плечи, никакой огонь не бежал по жилам.

Может, и ее желание искажено? Замутнено жаждой пройти испытание?

Нет, не в этом дело. Суман права: сила Джинна не идет к ней в чистом виде. Она меняется, искажается, и поэтому правила над ней не властны. И как ни пробуй, ничего не выйдет. Эта затея была обречена на провал задолго до того, как Грима пронзила кинжалом бедную птичку. Все было зря, и в подтверждение этого еще одна искорка жизни угасла навсегда.

Маленькая грудка дрогнула, из клюва вытекло несколько капель крови. Тельце последний раз дернулось и застыло. Вторая, живая майна перестала кричать. Подскочила к самой решетке и склонила головку набок, оглядывая кабинет. Принялась клевать деревянное дно клетки.

– Соискательница не прошла третье испытание, – объявила Суман, взяла резиновый штамп и шлепнула по листу бумаги. Подняла голову и сказала, медово улыбаясь:

– Ты останешься латентным азиром. Можешь возвращаться на свой вокзал.

Почему эта женщина так довольна?

Почему, чтоб ей лопнуть?

Слезы подступили к глазам, и она не смогла их сдержать. Гнев погас, канул в омут бессилия и отчаяния. Может быть, они все правы, и она действительно другая. Вот оно, человеческое общество, куда она так хотела влиться. Отвратительная, извращенная его форма, порожденная Крельской Империей. Общество, где люди с такой легкостью делят друг друга на классы и вешают ярлыки, дают путевку в жизнь и запросто ее отбирают. Где с наслаждением подставляют друг друга и злорадно наблюдают, как у кого-то рушится жизнь. Не-ет, если быть человеком – значит жить вот так, то пусть ее и дальше считают низшим существом.

– Проводите ее к выходу, – велела Суман, бесстрастно глядя на мертвую птицу. – До самых ворот, пожалуйста: в этих стенах хранится слишком много ценных вещей.

Кави встала, повернулась к ним обеим спиной. Она кривилась, изо всех сил стараясь не разреветься. Большой палец, на котором треснул ноготь, страшно болел, но она вышла из кабинета, сильнее наступая на эту ногу, чтобы хоть чуть-чуть отвлечься на боль.

Закрыла дверь и осталась одна в пустом коридоре, мелко дрожа. Планы и мечты, решимость и уверенность – все разлетелось вдребезги, как разбитая газовая лампа, и осколки больно впились в кожу, словно напоминая: можно было отказаться, начать новую жизнь, работать клерком, но она сама выбрала…

Сама выбрала.

Кави яростно потерла лицо тыльной стороной трясущейся ладони. Нечего ныть и жаловаться! Она вошла сюда сама, на своих ногах, по собственной воле. А если бы послушала Битуна, могла бы…

Она упрямо стиснула зубы. Не время распускать нюни, надо держаться. Погоревать немного, потом отыскать сахиба и выслушать, что он скажет. А уж потом думать, для чего и как жить оставшиеся семь лет. Кави поудобнее пристроила сумку на плече, и тут из кабинета вышла Грима. Плотно прикрыла дверь.

– За мной, – велела она и направилась по коридору к выходу.

Кави послушно заковыляла следом.

Она глядела на квадратные плечи воительницы, на мощные мускулы, что перекатывались под форменной рубашкой. На исчерченные шрамами руки, одним своим видом внушающие трепет. Странно, что она здесь, в Бохане, и служит артефактору. Клинков обучали исключительно для работы с боевыми магами – защищать их во время взаимодействия с мааином. Большинство считало их пережитком давних времен, когда боевые маги умели устанавливать связь с людьми, лишенными магического дара, многократно усиливая свои и их способности. Истинные Клинки, те, что жили до Отступления, могли сами формировать такую связь с магом, брать на себя часть его бремени. Которое, если этого не сделать, полностью обездвиживало мага. Но, «поделившись» с Клинком, он мог двигаться и становился еще более смертоносным. В другую сторону эта связь тоже работала, добавляя Клинку силы и скорости, давая способность воспринимать мааин. Объединенный корпус магов и Клинков, обладающих такой связью, мог захватить целый город.

Почувствовав взгляд, Грима обернулась. Кави поспешно отвела глаза.

Татуировка на подбородке – линия, которая под уголками губ резко изгибалась вниз, образуя «клыки», – была знаком посвящения в воины у горного народа гашани, исконных жителей субконтинента, которых Республика отказалась признавать коренным народом.

А сетка шрамов на руках говорила о том, что Клинок участвовала в боях с натрианцами… либо упала на груду битого стекла.

Не отрывая взгляда от спины Гримы, Кави старалась дышать глубоко и ровно. Но от мысли, что жить осталось совсем недолго, сдавливало горло. Она, эта мысль, всегда сидела в голове – но незаметно и ненавязчиво, позволяя делать насущные дела и воображать, что все хорошо. А теперь каждый вздох приближал к смерти. Так в северных провинциях вдовы, одурманенные до потери рассудка, сами всходили на погребальные костры мужей. Кави теперь была как они, только ее путь займет семь лет.

– Стой, – воительница резко остановилась. Чтоб не врезаться в нее, Кави сбилась с шага и споткнулась.

– Жди здесь, – Клинок хмуро глянула на нее, – я скоро вернусь.

И, не дожидаясь ответа, зашагала назад, к кабинету Суман.

Последние два шага по коридору, и Кави вышла во двор. Закрыла глаза и глубоко-глубоко вдохнула. А когда открыла и выдохнула, увидела его. Бхагу. Он ждал в дальнем углу, покуривая папиросу.

Кави моргнула.

Солнце слепило, и в его лучах силуэт хавальдара был нечетким. Он дрожал и расплывался, он рос, превращаясь в зловещую серо-черную тень – крылатую, с хищным клювом. Кави снова крепко зажмурилась, открыла глаза. Перед ней опять был всего лишь Бхагу. Еще один человек, которого общество научило ненавидеть таких, как она. Но не чудовище, не монстр – просто человек.

Бхагу бросил окурок на землю, раздавил сапогом. И вышел из тени.

– Ну я же говорил, что дождусь, – сказал он, широко, издевательски ухмыляясь. – Нет, ты что, правда надеялась пройти? Вообразила, что можешь стать магом?

Она глядела на него в упор. Тупо. Обессиленно. Отрешенно.

Он шагнул к ней, плюнул под ноги и потянулся схватить за воротник.

И тут Кави словно очнулась, тело само прянуло в сторону. Пальцы хавальдара вхолостую сомкнулись там, где она стояла секунду назад.

Сверкнув глазами, Бхагу снова бросился на нее.

Она метнулась в другую сторону и пренебрежительно фыркнула, когда он проскочил мимо и по инерции чуть не упал.

Бхагу застыл на месте, вены у него на лбу вздулись, губы дернулись от ярости, прежде чем растянуться в привычной паскудной усмешке. Хрустнув шеей, он вперил в нее ненавидящий, злобный взгляд.

Кави ответила тем же.

– Я все равно уже мертва, ублюдок, – прошипела она как будто не своим голосом, – так давай, делай свое дело.

Утратив всякое самообладание, он зарычал и подскочил к ней, скрючив пальцы, словно когти. Лицо перекосила лютая ненависть – та самая, которую Кави так и не смогла понять.

Но он двигался медленно. Слишком медленно. Она хорошо видела белки его выпученных глаз, пятна от табака на обожженных губах, летящие изо рта брызги слюны.

Она подпустила его совсем близко, а потом поднырнула под его руку и сильно толкнула в бок. Ей хотелось взбесить его. Унизить. Заставить хоть на миг оказаться в ее шкуре.

Он развернулся на месте и со свирепым рыком кинулся на нее снова.

Терять было нечего и жить незачем. И сдерживать берсерка, рвущегося изнутри, тоже не имело смысла. Сжав кулаки, Кави отпустила на волю ярость, которая…

– Кави, ты должна пообещать, – попросил аппа, – никогда не давать воли своей ярости.

– Обещаю, – пискнула она, сжимая в ладошках мешочек сырого риса.

– Если тэму выпустит на волю ярость, быть беде, – добавил он странно высоким голосом. Голос был знакомый, но отчего-то вызывал тревогу. Аппа отвел у нее со лба прядку волос, заправил за ухо. – Как только почувствуешь, что злишься, сразу же начинай пересчитывать зернышки в этом мешочке. Возьми каждое, сожми, покатай в пальцах. Потом еще и еще.

Кави кивнула, крепко стиснув мешочек.

– Пообещай мне, Кави.

– Обещаю, амма.

Кави вздрогнула. Амма? Но она не помнит… почему она не помнит? Мешочек риса… ведь ничего этого не было. Да что с ней?

Задумавшись, она не двинулась с места. Бхагу торжествующе сверкнул глазами.

Что-то темное метнулось наперерез, раздалось сочное «хрясь» – с таким звуком кулак врезается в плоть. Открыв глаза, Кави увидела перед собой широкую спину и квадратные плечи Гримы.

– Почему ты оставил пост, хавальдар? – спросила Клинок, одной рукой удерживая его за запястье. Еще чуть-чуть, и он схватил бы Кави за горло.

Бхагу моргнул. Пригляделся к форме воительницы и сразу сник. Опустил кулаки, склонил голову, неубедительно забормотал извинения. Потом как-то криво козырнул и отступил. Но перед тем, как повернуться к ним спиной, зыркнул на Кави, и в этом взгляде была жажда мести. Я с тобой не закончил, говорил он. Счеты еще не сведены, и хочет она того или нет, надо быть наготове.

– Тэму, тебе пора, – бросила Грима, не глядя на Кави.

Они дошли уже до больших ворот – те были заперты, и их никто не охранял. Сонный хавальдар, что стоял у входа с утра, отошел поболтать с торговцем джалеби, который уже сворачивал лавочку.

Грима ударила кулаком в ворота, створка громыхнула. Хавальдар досадливо цыкнул и оглянулся. Вытаращил глаза, поспешно козырнул и кинулся открывать. Клинок недовольно хмыкнула, глядя, как он возится с замком, бормоча что-то про «перерыв на чай».

Кави так стиснула ремень сумки, что ободранные ладони начали гореть. Ну вот и все. Она вошла в эти ворота, оказалась внутри. И провалила испытания. Все надежды и планы развеялись пылью.

Хавальдар с натугой отвел в сторону створку ворот, те заскрипели.

– Пожалуйста, мемсааб, – заискивающе улыбнулся он и снова козырнул, – открыто.

Клинок даже не удостоила его взглядом. Скрестила на груди мощные руки и уставилась на Кави из-под нахмуренных бровей.

– Тэму, где ты научилась так двигаться?

– А? – Кави моргнула и отпустила ремень. Поскребла подбородок, опасливо покосилась на Гриму. – Эээ… нигде… А что?

Клинок вышла за ворота, поманила Кави за собой.

– Что дальше думаешь делать?

Дальше? Кави чуть не засмеялась.

– Ничего, мемсааб.

Они отошли туда, откуда до ушей любопытного хавальдара не могло долететь ни слова. Остановились. Грима вздохнула, потянулась.

– Оружием владеешь?

– Нет.

Разве только сандалии сойдут за оружие.

– То есть я…

– Навыки рукопашного боя есть?

– Ну… – Кави снова поскребла подбородок, – было несколько стычек.

– Ты в курсе, чем платят боевые маги? Своему Джинну?

– Хариту? Да, – кивнула девушка, – я читала…

– Как думаешь, сахиб, который за тебя заплатил, одолжит еще пять тысяч райялей?

– Простите, мемсааб…

– Пять тысяч райялей, – повторила Грима, с хрустом разминая бедренные суставы, – как считаешь, даст?

– Я… – Кави затрясла головой, – я не…

– Сдается мне, ты сможешь стать Клинком, если малость потренируешься.

Кави оцепенела. Внутри, где-то в животе, словно затянулся тугой узел.

– Мемсааб?